Остерман, который считал себя уже совершенно устраненным от дел, был слишком смышлен, чтобы не воспользоваться беспорядком, вызванным тогда этим противоречием среди правительства.

Опираясь на важное соображение, что ни Голицыны, ни Долгорукие не могут попытаться употребить свое влияние на войска, почти исключительно состоявшие из этого самого дворянства, он присоединился к Ягужинскому и князю Черкасскому, чтобы внушить царице, что для нее, взошедшей на трон по праву рождения, должно быть невыносимо то, что ей осмеливаются предлагать условия еще более суровые, чем те, которые были по отношению к царице Екатерине, принимая во внимание ее постыдное возвышение.

В то время, как делались эти внушения царице, некоторые наиболее пронырливые из духовенства, оскорбленные исключением их из собрания правительства, пустили со своей стороны в ход все, чтобы возбудить мелкое дворянство против Верховного совета, главных членов которого выставляли такими тиранами, которые не пожелали бы новой формы правления иначе, как с тем, чтобы захватить безнаказанно всю правительственную власть в свои руки; благодаря этому рабство дворянства станет несравненно более невыносимым, чего никогда не может произойти при сохранении абсолютной монархии».

12

12

Уже на следующий день во дворце появился Андрей Иванович Остерман. Слава богу, болезни отпустили его. Вице-канцлер, еще вчера тяжко страдавший подагрой, двигался легко, руки новым любимцам пожимал крепко, со значением, говорил ясно, голосом приятным. С его появлением Анне сразу стало спокойнее. Андрей Иванович все знал, все понимал, на него можно было положиться. А главное, никто так не умел, как он, вовремя подать единственно правильный и нужный именно в эту минуту совет. И характер у него, в отличие от русских крикунов, был цельным, непротиворечивым...

Анна не была дурой. И натура ее, несмотря на кажущуюся внешнюю грубость и неподвижность, была смолоду достаточно гибкой. Ведь сумела же она приспособиться к Курляндии. Недовольство вызывала бедность существования, ограничения, чинимые ратманами. Но она приняла курляндское окружение, срослась с ним.

За время борьбы и московских беспорядков она твердо убедилась в ненадежности русского шляхетства. Да, конечно, они выбрали ее императрицей. Кстати, в глубине души она далеко не была так уверена в своем праве на престол, как об этом говорили ее сторонники. Да и они, скорее всего, кричали громко для того, чтобы заглушить в себе и вокруг голоса сомнения. Но не это главное. Многочисленные проекты государственного устройства, предложенные шляхетскими кружками, говорили, что в среде его царит раздор. Не имея авторитетных лидеров, не умея объединяться, без опыта политической борьбы, дворяне русские дробились на компании, компании — на группы, группы привычно делились по родству. В группе же каждый был настроен против всех других. Прав был Тихон Архипыч, юрод из придворных приживальцев, говорящий: «Нам, русским, хлеб не надобен — мы друг друга ядим и с того сыти бываем...» Разумная солидарность — вот чего не хватало шляхетству, как, впрочем, и всему народу российскому, во все времена.