Затем он трижды ударил молотком по бронзовому диску с каббалистическими знаками, произнося при каждом ударе имя Пратисуриа. Укобах же и Абрахель в это время сыпали порошок и лили курения на жаровни, сопровождая это каким-то размеренным пением вроде прославления.

Лабораторию наполнил густевший все время дым. Его едкий, удушливый запах затруднял дыхание Мэри: у нее кружилась голова, ей казалось, что она падает в черную бездну. Облака дыма были теперь совершенно черные, пестревшие многоцветными искрами. Вдруг порыв ветра рассеял дым, и Мэри чуть не вскрикнула от изумления и испуга.

Все разом изменилось: стены исчезли, и вокруг нее расстилалась густая чаща девственного леса, освещенного зеленоватым светом. В пустом дупле огромного векового дерева сидел почти обнаженный человек, худой как скелет, с седыми лохматыми волосами, и только горевшие как уголья глаза казались живыми. Медленно поднялся факир, опустился на колени перед тигром и, достав из-за пояса флейту, заиграл какую-то удивительную мелодию, от которой Мэри затрясло, как в лихорадке, и она с болезненной тоской спрашивала себя, кошмар или действительность все виденное ею.

В воздухе неслись звонкие и точно режущие звуки флейты, а тем временем из дупла, где скрывался факир, появился громадный удав, который подполз к тигру и обвил его своим мощным телом; в это время обоих озарил красноватый свет. Потом из головы тигра сверкнул ослепительный блеск, а удав откинулся назад, как бы пораженный молнией.

Обо всем, что было дальше, Мэри сохранила очень смутное воспоминание: ей казалось, будто тело тигра воспламенилось, а все окружавшее шаталось, кружилось и уносилось ураганом, рев которого сотрясал воздух. Затем она лишилась чувств.

Открыв глаза, Мэри увидела себя снова в кресле в лаборатории, в обычной обстановке. Не во сне ли все это она видела? Вдруг ее взгляд упал на тигра. Тот спокойно сидел на полу перед большим фарфоровым тазом, в котором, должно быть, была кровь, так как тигр с довольным ворчанием долизывал остатки чего-то красного. Чудное животное было теперь во всей своей дикой красе: его шерсть блестела, как шелк, а глаза сверкали, словно темные изумруды. Насытившись, он лениво потянулся, Абрахель же надел ему на шею ожерелье потемневшего золота с каббалистическими знаками, к которому был прикреплен медальон, и в нем Мэри с удивлением узнала рубиновое сердце, украшавшее колье, подаренное ей баронессой Козен и затем проданное ею Ван дер Хольму.

— Теперь я буду говорить с Пратисуриа, — сказал Уриель, жестом призывая к себе животное.