– Брось ты читать эту стряпню. Чечек написал это воззвание с глубокого похмелья. Он очень полюбил русский народ и русскую водку. Красными командуют германские офицеры и австрийские генералы! Дурни, так назовите фамилии командиров!

– Значит, тех командиров нет, господин генерал.

– Нет и не было, а если бы они были, то их бы незамедлительно вывесили на общее обозрение. Просто колотит нас Фрунзе, вот и завопили. Недавно Чечек писал: «Казань-Симбирск – это последнее усилие врага. Мы пойдем честно вперед в интересах измученного народа…» Дурак ты, Чечек. Нас бьют, а ты говоришь о последнем усилии врага. «Тучи счастливого мира, – издевался Гада, – которые появятся на Европейском горизонте. Больше мужества, граждане, больше спокойствия! Братья, больше преданности и любви к Родине! Мы заявляем, что Симбирск в скором времени будет взят обратно… На этот раз мы не остановимся перед Казанью, пойдем дальше и принесем на штыках своих измученной матушке Москве приветствия от всех вас, граждане, от всей уже освобожденной России». Ха-ха-ха! Это, Бережнов, цирк, где привязанный на цепь медведь грозит сожрать публику. Тебе не хочется плакать? А я, Бережнов, плачу, рыдаю. Дал по мозгам братьям-россиянам наш Чечек. Россия хохочет. А ты чего не хохочешь?

– Думаю, господин генерал. Еще и еще раз думаю, ну что вы за человек?

– Я уже тебе говорил, что я авантюрист.

– Но этого мало для понимания вашего авантюризма, – пожал плечами Бережнов.

– Пожалуй, ты прав, маловато, еще хочется помериться силой и умом с настоящими генералами, себя-то я не считаю настоящим. Выскочка. А отчего выскочка, отчего ваша учредилка и все блюдолизы повышают меня чуть ли не каждый день в звании? Оттого, адъютант, что я умнее их, храбрее их, вижу дальше их. Они надеются на меня, видят во мне своего защитника, как дети в своих родителях. А я слаб, я игрушка в руках толпы. Да, да, Бережнов, толпы! И если я буду дальше так же мудр, то та толпа сделает меня своим кумиром, ибо без кумира толпа ничто. Толпа – стихия, может быть стихией, если я пойду против нее. Пример – Вольский[69], председатель Самарской учредилки. Скоро побежит в Сибирь, только пятки засверкают. Его не признала толпа.

– Но ведь и мы побежим… – горько усмехнулся Устин.

– Да. И мы тоже, к сожалению. Но у нас ещё не все потеряно, у Вольского же всё: звание, имя, лицо человеческое. Я его предупреждал при тебе, что не с той стороны тянет нитку. Нельзя было ему идти за большевистскими лозунгами, жить с ними и этими же лозунгами пытаться победить большевиков. Он вернулся к старому, теперь пусть пожинает плоды. Я ему не защитник. Но ты не кисни. Что бы ни случилось, ты со мной. Это слово не настоящего генерала, но настоящего человека. В Чехии тоже есть хорошие девушки. Выше голову, есаул! Ты прекрасен в честности своей, а хочешь знать, и в доброте своей, прекрасен как мужчина. Значит, половина девушек Чехии падут перед тобой. Скоро мы покатим на восток, а там – на родину. Ты обиделся, что я не послушался тебя и расстрелял целую деревню мужиков, так пойми, если бы я этого не сделал, то половина офицеров-черносотенцев стали бы моими врагами. А мне нужны друзья, и только друзья. Не я хотел этого расстрела, а они. Но эти расстрелы настраивают против меня моих же чехов. Может случиться так, что мы с тобой останемся в великом одиночестве. Смотреть веселее, жить веселее! Это уже приказ!