Секретарь брезгливо посмотрел на него, чиркнул спичкой, прикуривая:

– Ну, соплёй не соплёй, а голыми руками – это точно.

Он шагнул к вышке, схватился за стойку и начал трясти её. Мокин вцепился в другую. Вышка заходила ходуном, с крыши полетели доски, посыпалась труха.

– Ну-ка, Михалыч, друж-ней! Друуж-ней! – Мокин уперся ногами в землю, закряхтел. Раздался треск – стойка Мокина переломилась, и каланча, едва не задев председателя, медленно рухнула, развалилась на гнилые брёвна.

– Ну вот и проверили на прочность, – тяжело дыша, проговорил Мокин. Кедрин вытер о полу выпачканные трухой руки, прищурился на громоздящиеся брёвна.

Председатель стоял, опустив мокрую голову. С мешковатого ватника капала грязь и вода.

Кедрин сунул руки в карманы:

– Ну что, брат, стыдно?

Тищенко ещё ниже опустил голову, всхлипнул.

– Даааа. Дожил ты до стыда такого. Тебе какой год-то?

– Пятьдесят шестой, – простонал председатель.

– А ума – как у трёхлетнего! – Мокин, склонившись над макетом, что-то рассматривал.

– Точно, – сощурившись, Кедрин выпускал дым, – и кто ж тебя выбрал такого?

– Нннарод…

– Народ? – Секретарь засмеялся, подошёл к Мокину: – Ну как с таким говорить?

– Да никак не говори, Михалыч. Оставь ты этого мудака. Лучше мне помоги.

– А что такое?

– Да вот недолга. – Сдвинув кепку на затылок, Мокин скрёб плоский лоб. – Не пойму я одного. У нас каланча со щитом упали, а тут они – стоят себе целёхоньки. Что ж делать?

Кедрин присел на корточки, наморщил брови.

От крохотной каланчи на крашеные опилки падала треугольная ребристая тень. Рядом стоял красный щит. На нём можно было разглядеть микроскопический огнетушитель, багор, топор и даже черенок лопаты.