В левом верхнем углу, где рельеф плавно изгибался долгим и широким оврагом, грудились десятка два разноцветных изб с палисадниками, кладнями дров, колодцами и банями. То здесь, то там, вперемешку с телеграфными столбами, торчали одинокие деревья с микроскопической листвой и лоснящимися стволами. По дну оврага, усыпанному песком, текла стеклянная речка, на шлифованной поверхности которой были вырезаны редкие буквы РЕКА СОШЬ.

– Тааак, – Кедрин затянулся и, выпуская дым, удивлённо покачал головой, – это что такое?

– Это план, товарищ Кедрин, это я так просто занимаюсь, для себя и для порядку, – поспешно ответил Тищенко.

– Где не надо – у него порядок. – Склонив голову, Мокин сердито разглядывал ящик. – Ты что, и брёвна возле клуба отобразил?

– Да, конечно.

– Из чего ты их сконстролил-то?

– Тк из папирос. Торцы позатыкал, а самоих-то краской такой жёлтенькой… – Тищенко не успевал вытирать пот, обильно покрывающий его лицо и лысину.

– Брёвна возле клуба – гнилые, – сумрачно проговорил Кедрин и, покосившись на серый кончик папиросы, спросил: – А кусты из чего у тебя?

– Тк из конского волосу.

– А изгородь?

– Из спичек.

– А почему избы разноцветные?

– Тк, товарищ Кедрин, это я для порядку красил, это вот для того, чтобы знать, кто живёт в них. В жёлтых – те, которые хотели в город уехать.

– Внутренние эмигранты?

– Ага. Тк я и покрасил. А синие – кто по воскресеньям без песни работал.

– Пораженцы?

– Да-да.

– А чёрные?

– А чёрные – план не перевыполняют.

– Тормозящие?