Арестанты молча сидели на мокрых скамьях карбаса. На лицах лежала усталость долгого каторжного дня.

На реке было тихо. Только редкие всплески воды там и сям играли друг с другом да на днище карбаса ерзали, позванивая, кандалы.

Рыжий Судоргин встал во весь свой великаний рост, вытянулся на плотных ногах, скованных железом, так, что карбас резко шатнулся в воде, и вдруг запел странно тонким и почти слезливым голосом:

Его поддержали несколько голосов:

И снова все умолкло. Судоргин сел и, когда садился, неловко покачнулся в сторону, так, что громыхнул своим железом, а в длинных карманах его застучали сухари и толстая деревянная ложка.

Карбас приближался к крепостному берегу. Миновали рыбные садки, а за ними базар, — это все были места, с которыми у невольных обитателей крепости давно установилась негласная связь: там добывали яйца по 45 копеек за сотню, живого осетра по 3 рубля за пуд, кур по 15 копеек за штуку, а кто побогаче лакомились икрой по 20 копеек фунт да покупали и муку по 18 копеек пуд и сдавали крепостному пекарю в обработку за особую плату.

Иртыш мчал темнеющие воды навстречу карбасу. Солнце припало к земле и расплылось багровым отсветом. С трудом можно было разглядеть лица сидевших в карбасе. Но одно лицо, упрямо смотревшее на закат, ясно желтело под грязной арестантской ермолкой. Оно было почти неподвижно.

— Что-й-то наш барин больно задумался, — пошептывались меж собой соседние арестанты. — Молчит и рта не разжимает…

— Ишь чего сказал! Небось он глядит в три глаза. Не знаешь ты его, что ль? Слова не вымолвит, а все про себя чванится… Из благородных!

— Из «благородных»… Тоже хватил! Благородный обходительствует с тобой, не брезгает, а этот… словно в Библию влип…

— А по-нашенскому, — вставил молодой парень из тульских, — оттого он и смирнехонек, что благородство-то его в унижении, а разум к скорби пришел.

— Закуси губой, мудрая твоя башка! — не унимался первый. — Куда б это ты пришел разумом, если б не схватили в пору…

— А ты погляди, — спокойно возразил тульский, — и в глазах-то у него словно нежность какая, а коли заговорит — почти как по-французски. Чего зря спорить тут!

— Полно тебе болтать-то! Засыпал, словно дождь по болоту.

Федор Михайлович тихо и далеко глядел усталыми глазами поверх реки. Перед ним медленно отплывал назад  т о т, западный, берег Иртыша, незнакомый и загадочный, за которым тянулись длинные степи, сейчас охлажденные и затемненные спустившимся вечером.

Часто по воскресеньям, в самый жаркий полдень, простаивал он у ворот кордегардии, блуждая взорами в далеких пространствах этих степей. Про Омские степи говаривали, будто они солнцем пахнут, а за ними будто уже стоит смертная истома, где человеку и дышать нечем.