Вы сообщаете о том, что в Музее царствует тьма. Неужели посетители не протестуют? Если бы уже было оформлено новое Общество, то из членов его кто-либо мог справедливо возмутиться, что Музей таким образом недоступен для обозрения. Мы рады слышать, что бумаги по Обществу, как Вы пишете, закончены, значит, и само физическое возникновение, может быть, уже совершилось. Такой голос общественного мнения, как Вы сами убеждаетесь, с каждым днем делается все более необходимым. Только подумать, сколько полезных осведомлений таким путем могло бы произойти и Тюльпинку, и многим другим, затуманенным злобными воздействиями. Чуется, что широко поставлены эти преступные воздействия и нуждаются они в твердых отражениях, письменных.

Также Общество может благотворно воздействовать и против злоумышлений об экспедиционных суммах. Все члены Общества знают, что экспедиция была от Учреждений. Мор[ис] может осведомить всех членов о том, что расходы производились именно из этих, а не из других сумм, ибо других вообще не было; Зина, так же как и Мор[ис], осведомит Общество о своих свидетельствах о Монголии; Фр[ансис] и Зина расскажут о своей поездке в Дарджилинг. Нельзя не вернуться к тому потрясающему вопросу, что злоумышление против экспедиционных сумм в своей абсолютной очевидности должно же потрясти каждое справедливое сердце. Можно ли предположить на минуту, чтобы могли существовать где-либо какие-то судьи, которым в их юридической опытности не стало бы очевидным неслыханное злоумышление, подготовленное преднамеренно и злостно выполняемое сейчас против всех нас? Ведь нельзя же предположить, чтобы можно было широко объявлять об экспедиции от Учреждений, оповещать, что она происходит на американские средства Учреждений, а затем по щучьему велению пытаться делать все бывшее небывшим. Конечно, повторяю об этом невольно уже много раз. Будущие читатели наших архивов, наверное, удивятся этим повторениям, но происходящее настолько чудовищно и бесчеловечно, что нельзя не говорить об этом же опять и опять. Само сердце твердит все о том же, ибо за пределами личной боли уже испытывается какое-то общественное поношение, какое-то всенародное издевательство над справедливостью. И на каких таких весах взвесить весь вред, производимый злоумышленниками? Они ведь действуют не только против всех нас лично, но происходит потрясающий вандализм, разрушающий культурное учреждение. Происходит злодеяние, пытающееся разложить молодежь, подорвать образовательное дело и показать с наглой усмешкой, что злоупотребление доверием вовсе не есть такое тяжкое преступление. Нам могут сказать, что зачем мы все доверяли трем злоумышленникам? Но разве можно было на минуту предположить всю бездну их мрачной преступности, готовой на всевозможные недопустимые с общечеловеческой точки зрения злодеяния? Разве брат мог предположить всю бездну преступности своей бывшей сестры? Разве можно винить брата в том, что он не предполагал, что его сестра преступница? Если бы мы все могли предполагать о злонамеренности трех лиц, оказавшихся злоумышленниками, то ведь вообще мы все не могли бы никогда иметь с ними общего дела. Стокс, как человек справедливый и непосредственный свидетель происходящего, правильно сказал, что в основе всего лежит ужасное злоупотребление доверием — брич оф трест, совершенное тремя злоумышленниками. Но должна же быть на свете справедливость.