И судьи нам, не разломившим хлеб поровну, — шашки.
Казачья клятва
Часть первая
1
1
1
…Мальчишки, гонявшие голубей, видели, как вдруг показались высоко в ясном предвечернем небе два чёрных крестика и — канули.
Но спустя несколько минут громоподобный гул круто покатился к хутору! Штурмовики низринулись с обожжённой зноем выси. Вот уже стала хорошо различима на закруглённых крыльях свастика! Ярко сверкнули стёкла кабин. Скользнули по улицам изломистые тени. И бомбы впервые рухнули на землю, горячую и родящую, пахнущую, как всегда в августе, молодой пшеницей и полынью.
Война!
Бомбёжка застигла многих хуторян на огородах. Будто стеганула по ногам размашистая плеть и — скосила. И лежали они, объятые неведомым страхом, вжимаясь телами в заклёклый чернозём, ощущая непрочность плоти своей и уповая на везение да высшую милость. Господи, сохрани и помилуй! И только старик Шаганов оставался неподвижен. С поднятой головой стоял он на береговой низине, высокий и худой, сжимая в руках косу. Ветер полоскал седую бороду, трепал подол линялой казачьей рубашки. На загорелом лице, искривлённом гримасой гнева, шевелились губы. В сердцах он даже замахнулся косой вслед самолётам, устремившимся к святопольскому шляху…
Война!
Как только взрывы затихли, хуторской люд, опасаясь повторного налёта, кинулся в укрытия, в прохладу сумрачных погребов. И вновь Тихон Маркяныч Шаганов, вопреки общей суматохе, подался с огорода без спешки, уступая настойчивому зову снохи Полины. Прежде чем спуститься в подземелье, повесил косу под застреху сарая и сладил самокрутку.
Ощупью он спустился на дно каменной темницы, где устоялся аромат дынь, пахло брагой и кислиной огурцов. В напряжённой тишине смутно обозначились силуэты женщин, примостившихся на опрокинутой пустой кадушке. Тихон Маркяныч чиркнул спичкой, прикуривая, и заодно высмотрел место на краю рундука.
— Ну, с крещением, милые! — неостывшим голосом проговорил старик и осёкся, удивлённый тем, сколь громко прозвучали под низкими сводами его слова.
Потрясение от внезапной бомбёжки сковало казачек немотой, ни Полина Васильевна, ни Лидия не откликнулись. Лишь в наклонном луче, падавшем от щели в дверце, блеснули испуганные глазенята правнука Федюньки. Он ёрзнул на коленях у матери и шёпотом спросил: