— Дедунь, а мы долго будем ховаться? А то холодно…

Лидия крепче прижала его к себе, а бабушка сдёрнула с головы косынку и укрыла плечи мальчонки, глухо проронила:

— Потерпи трошки, болезочка.

Ожидание новой беды томило души. Обострённый слух ловил малейшие звуки во дворе. Вот мимо погреба, квохтая, прошла разморённая жарой курица. Тонко жужжа, в полусвете пригребицы закружилась над ящиком с грушами оса. Потом послышалось, как проволокла цепь Жулька и так же, как обычно при раскатах грома, стала пронзительно взлаивать.

— Значится, уже близко фронт, — вздохнула Полина Васильевна и, помолчав, прибавила: — За грозу, глупая, принимает…

— Немцы? Да, мама? — встревожился мальчик.

— Они далеко, сыночка… Не бойся, — успокоила Лидия, жадно вдыхая запах его волос, припорошённых подсолнуховой пыльцой.

— Ты, Фёдор, не робь! — ободрил прадед. — Раз есть ты коренной казак, то должон не страшиться. Ни германца, ни турку, ни японца косоглазого. А чёрт явится — по рогам его! Понятно тобе?

— Ага.

— А как по уставу ответствовать?

Пострел заученно выкрикнул:

— Так точно!

— Во! Сразу видно, чейный ты правнук.

— Такое творится, а вы шуткуете! — не сдержалась сноха. — Яша на фронте. Степан Тихонович наш в голом степу. Сердце разрывается! А вам и байдуже.

— Будя! Неча нюни распускать! — Тихон Маркяныч швырнул окурок под ноги и встал с рундука. — Чо же теперича? Башкой об стену биться?.. Стервятники, небось, уже чёрт-те иде, а мы тута кости морозим! Вы как хочете, а я добровольно в яме[1] загинать не стану! Да и какой там фронт?.. Самая что ни на есть, обнакновенная гроза собирается. По горизонту тучки блукатили.

— Вы куда? Папаша! — всполошилась Полина Васильевна, но своеволец, горбясь, уже поднимался по ступеням. В распахнутую дверцу плеснул розовый закатный свет. Открылся клочек чистого неба. Повеяло теплом. И явственно донеслась канонада.

— А почему так долго гремит? И не гроза это вовсе, а война! — как взрослый, уверенно заметил Федюнька. — Я в кине про Чапая слыхал, как пушки бьют…

Мальчуган замер на полуслове, почувствовав кожей виска, что тёплая мамина щека вдруг стала мокрой. Он обернулся и сурово, как прадед, спросил:

— Ты чего, мам? Ты не плачь! Мы с дедуней как возьмём ружьё!

— Это я так… Замёрзла.