– Да, Моро. Именно потому, что вы знаете историю мы бы хотели посоветоваться с вами в одном деликатном деле …

Они долго совещались, сидя за столом в маленькой комнатке на втором этаже. Слушая профессора, Ален иногда поглядывал в окно, выходящее на одну из улиц. Там было спокойно.

– Ну что ж, теперь все как будто ясно. Вы уверены, что справитесь?

– Не извольте сомневаться. Это дело мне по зубам.

– Кого думаете взять в помощь?

– Есть у меня на примете один малый. Мой студент Шарль Паскуа. Надежный парень и весьма толковый. Родом он из Прованса, сюда приехал с родителями перед самой войной.

– Что ж, дорогой Моро, цена ошибки вам известна. Теперь все зависит от вас, и да поможет вам Бог!

Несколькими днями позже, ранним утром по улицам Аннемасса шли благообразного вида почтенный господин, впрочем уже известный нам, в компании одного молодого человека. Не смотря на ранний час выглядели они бодро и немного взволнованно. Стараясь ничем не привлекать внимания, они шагали по мостовым и негромко беседовали.

– Профессор, а почему вы назвали его первой жертвой фашизма? Ведь это было так давно, еще до Гитлера.

– Давай попробуем разобраться. И начнем с самого начала. Скажи, дорогой Шарль, что такое фашизм по твоему разумению?

– Наверное, это когда одни, используя свою силу, начинают подавлять других, более слабых. А всех недовольных расстреливают, бросают в тюрьмы, держат в концлагерях.

– Ну, дорогой мой, это еще не фашизм. Вернее, далеко не фашизм. Это всего лишь установление и распространение власти одних над другими. Это происходило у всех народов и во все времена, происходит и сейчас. В этом нет ничего нового. Тогда ответь мне на такой вопрос. Почему одни вдруг решили подавлять других?

– Наверное, чтобы захватить и присвоить себе их землю и богатства. И заставить их работать на себя.

– Пожалуй так. То есть в основе всех притязаний доминирует материальная сторона дела. Можно захватить и подчинить целые страны, перебить всех недовольных, но это еще не будет фашизмом.

– А что же тогда фашизм?

– Ложь, ставшая идеей. Идеей превосходства одних людей над другими. Идеей о том, что вот такое предложенное положение вещей и устройство мира и общества и есть единственное и наиболее правильное. Араз оно самое правильное, то всё остальное a priori уже неверно и должно быть отвергнуто. Пусть даже для этого торжества правильности нужно кого-то убить или упрятать в темницу. Причем этот способ воплощения органично вплетен в саму идею, является частью ее сути. Но давай-ка, Шарль, не будем так бежать, иначе мы привлечем к себе ненужное внимание, да и я едва за тобой поспеваю.