— Поздно, я вам говорю. Она на третьем месяце.

Знамеровский, кажется, даже обрадовался этому:

— Ладно. Я отменяю приказ.

Митрополит придвинулся к нему и зашептал что-то на ухо. Король захлопал глазами:

— И в самом деле… а как же слово короля! Нет, так не пойдет…

Он поколебался:

— А вот что… Если прутья ей повредят, то не повредят шляхетские объятия. Кто хочет взять эту распутницу в наложницы?

— Ей вначале нужно побеседовать с духовной особой о своих грехах, — сказал митрополит.

— Гм, — хмыкнул король. — Ну что же…

Но в этот момент медикус вдруг выпалил:

— Я… я беру ее. И пускай кто-нибудь попробует тронуть ее хотя бы пальцем.

Он резким движением набросил на плечи женщины свою мантию.

Ответом на этот жест был хохот. Забыв про авторитет, король, захлебывался смехом, держась за бока. Он посинел, и в горле у него что-то шипело и клокотало.

Прозрачный нос медикуса стал малиновым. Он взял за плечо обессилевшую от стыда, остолбеневшую женщину и повел ее.

Казалось, что на этом дело и кончится. Тем более удивительным было появление перед королем толстого цыгана в кожухе.

— Плохо делаешь ты. Чем помешал тебе мой сын?

Король смотрел на него со злым юморком в глазах.

— Он хочет жениться. Плохо окончится все, если роме будут так обижать.

В ответ на это в воздухе прозвенела звучная пощечина.

— Дурак ты, батька, — проговорил цыган, держась за щеку.