Однако думать об этом не было времени. Я спешил.

— На стены, — сказал хозяин.

Через несколько мгновений мы бежали к Жабьей башне, выходившей на Княгинино поле.

Тревоги пока еще не было заметно ни среди прислуги, ни среди солдат. На забрале возле башни стоял воротный страж и с ним еще человек, женщина, как я позже узнал, его вдовая дочь Дарья. Оба молчали и вглядывались куда-то в ночь. Мы стали рядом с ними.

Луна, уже низкая и багровая, клонилась к далекому лесу. От всех, даже самых маленьких, пригорков легли огромные тревожные тени. И лишь крохотные лоскутки поля были озарены неуверенным оранжевым светом.

— Что там? — почему-то тихим голосом спросил я.

Дарья молча подняла руку, указывая ею вдаль.

Однако ночь была спокойна, лишь где-то слышалась песня коростеля.

— Она и услышала, — сказал охранник, — я-то сам глуховат стал.

— Да что такое? — снова спросил я.

— 49GВизжит, — сказала Дарья.

— Дергач? — полувопросительно сказал господин.

— Нет. Визжит, — сказала она.

— Хочешь сказать «скрипит»? — спросил Кизгайла.

— Визжит.

Я знал, что местные люди иногда не находят слов, что не мешает им быть неплохими людьми. Одна девушка, объясняя мне цвет сукна, сказала: «Кармазиновый, зелененький, как василечек». Но теперь было не время придираться к словам, и я стал слушать, что же такое «визжит».

Песня коростелей стала как будто громче. В поле становилось все меньше кровавого цвета и все больше тени: пронзительно-багровая луна уже наполовину скрылась за пущу. Пел уже не один коростель, а несколько. А тьма все плотнее окутывала поле, и в этой тьме все сильнее звучала птичья песня.

И вдруг я понял: это не коростели, это скрипят… телеги. Да, это скрипели возы. Много, возможно, сотни возов. И эта песня нарастала и становилась пронзительной, заглушая все.

Я не знал, кто это едет в таком безмолвии, когда ничего не слышно, кроме этой песни колес, но почувствовал, что у меня мурашки побежали по спине.

— Он, — сказал Кизгайла, и я понял, кто это «он».