Ольга молчала на его груди, даже дыханья не было слышно. Только голубино белела ее щека, да шелковым стежком чернела бровь.

— Судьба разлучает, судьба ж и прилучает, Ольгунюшка…

— А грех-от, грех-от смертной куды девать, Данилушко? — прошелестел шепот Ольги. — Аль того не боишься?

Он усмехнулся в темноте.

— Допреж боялся, а ноне страх пропал… Кто ж грешнее: мы ль, грудью нашей обитель заслоняющие, али божьи наши иноки, что в теплых кельях сидят?.. Покуда их мало на стенах видно, все за наши души молятся, а мы за их моленья… тела наши отдаем…

Ольга сказала тихонько, отогревшимся голосом:

— Смелой ты стал ноне…

— Станешь смелым, коли жизнь пришла боецкая.

Ольга глубоко вздохнула, словно наконец собралась что-то сказать, но тут как из-под земли вырос кто-то и пошел прямо на нее. Луна осветила белозубую ухмылку Осипа Селевина.

— Уйди, постылой! — вскрикнула Ольга, и белое лицо ее потухло, как падучая звезда. Она исчезла, унеся с собой желанное слово, которое только что собиралась сказать Даниле. А он вдруг задохнулся от ненависти к этому чужаку, называемому братом.

— Пошто без докуки бродишь?

Белые Оськины зубы хищно сверкнули во мгле.

— Аль ты мне начальник сдался, служка длинногривой?

— Уж боле я не служка, а сотник Данила Селевин.

Осип невольно охнул: как этот тихоня обхитрил его!

— А вот не погляжу, что ты сотник, да и…

— Ну-кось… скажи, скажи…

— Стану я обо всякого руки марать… може, я шучу…

— Шути, кувшин, шути, поколе ухо оторвется!

Они стояли друг против друга, кровные братья и непримиримые враги. Мгла скрывала их лица, но мысли им были видимы, как подводные камни в пронзенной солнцем реке.