Воевода взглянул на зипунишко Ивана Суеты и ласково подмигнул ему:

— Ну-кось, оденем и тебя, детинушка, в государев кафтан, дабы никто не смел противу слова твоего идти. Поди-тко, сотник Данила Селевин, да моим именем прикажи на сего детинушку кафтан надеть.

Будто раздумывая вслух, воевода продолжал, играя волнистыми прядями своей бороды:

— Гляжу, ратному делу ты стал навычен, Суета, страхом не прельщаешься. Ино назову я и тебя, Суета, такожде сотником — тебе, Данила, в подмогу!

— Спасибо, воевода! — Все трое низко поклонились.

Увидев в церковной толпе военный кафтан мясного цвета, Иван Суета легонько хватал его за ворот.

— Куда волокешь, сатана? — взъярился один из таких богомолов, уже выведенный Суетой на паперть Успенского собора.

— А ну, оглянись, красноперый окунек, оглянись! — добродушно сказал Суета и выпустил ворот.

— Тьфу… ты, Иванушко!

— Корсаков! Матвеюшко, пошто ж со стены-то сбежал?

— Да ведь страх берет… неровен час вздынут нас ляхи на воздусях — и пропали наши душеньки…

— Вздынут, вздынут… доглядывать надобно, на то мы и ратные люди стали.

Корсаков стыдливо почесал овсяную бровь.

— Да уж ладно, ладно… Айда, что ль, помогу людишек за шиворот от ладана тащить…

— Доглядывать надобно! — вдруг вскинулся Корсаков, и в его леноватых глазах вспыхнула искорка. — Слышь-ко, запамятовал я, как у Строгановых в Урал-горе мы руды добывали… бывало, пророем в земле ходы, называемы «слухи», и умнем слушать, как. встречь ли, копают…

Тут подошли Федор Шилов и Данила Селевин. Федор рассказал, что вместе с Данилой Селевиным ему удалось вернуть на стены десятка четыре «красноперых окуньков». Данила, подтягивая нитку у полуоторванного рукава своего кафтана и смущенно посмеиваясь, добавил, что, не будь он сам силен, его здорово исколотили бы: некоторые ратные люди гневались, что им мешают «спасать душу», и лезли в драку.

Иван Суета заставил Корсакова повторить рассказ о подземных «слухах».

— Чаю, что сгодятся те слухи и ноне, — и умная усмешка осветила грубое, остроскулое, с коротким, словно обрубленным носом лицо Корсакова. — Те ходы-слухи надобно глубоко рыть, дабы проведать, где лопаты стучат, где ляхи под нас подкоп ладят…

— Рудознатец! — воскликнул Федор и бурно обнял Корсакова. — Дороже клада златого слова твои!