Понемногу вокруг чтеца собралась толпа. Те, кому письмо было прочтено, не отходили, а снова и снова слушали «воровские» слова. Многие, пробившись к чтецу, трогали грязный обрывок шелкового шнурка с обломком алой сургучной печати. Мяли в пальцах конец длинного свитка, развеваемого озорным осенним ветром, — все было чужое, враждебное, смертоносное. Прикосновение к письму еще больше разжигало обиду, страх и ненависть.

— Люди, люди! Ой, да что ж с нами изделать хощут ляхи прокляты!

— Братие, заслонники, слыхали, что деется, — умышляют наши головы порубать!

— Хощут средь нас подлого на измену подкупить!

— Братьев своих продать!

Федор рассказал о безуспешном допросе «языка» и о том, что теперь надо копать «слухи» с севера на восток. Игнашка-просвирник вздохнул, горько и зло усмехнулся желтым костистым лицом:

— Эх, мужик горе в реке топил, а все не избыл. Докуль, народушко, по душу твою будут ходить?

— Засечем дорогу ляхам! — рокотал могучий бас Ивана Суеты. — Засечем дорогу ляхам, выслышим, выглядим, где они подкоп ведут…

— Бери лопаты, бери лопаты! — кричал какой-то бойкий служка. — Вона, несут!

Данила Селевин начал раздавать лопаты среди кипучего шума голосов.

Но в этот шум все слышнее стали вторгаться чьи-то завыванья и крики, будто на похоронах:

— Ой, горе нам, горе!

— Погибель, погибель наша-а!

— Не мочно боле робить!

— Брюха голодные-е-е, сами холодные-е-е!

— Беда грядет, беда неминучая!

Федор вскочил на могильный камень, замахал островерхой пушкарской шапкой:

— Кыш вы, худоумцы!..

Но его перебил кликушечий визг — толстая баба, накрывшись овчиной, топталась и стонала, как опоенная медведица.

— Ой-ой, горе на-ам!