Но злодей, вымытый до блеска скоморохом Митрошкой, вдруг оглядел Нифонта добрыми, глубоко запавшими глазами и молвил:

— То-то поди и ты рад-радешенек, старичок?

«Сгинь-пропади, искуситель!» — хотел было ответить Нифонт — и тут увидел огромного, блистающего могучей наготой Ивана Суету, который бережно вел смущенно улыбающегося, слабого и чистого, как младенец, костлявого человека и тоже приговаривал:

— Не бойсь, милой, не бойсь… ноне уж все на легкость пойдет…

И Данила Селевин, улыбаясь синими глазами, тоже вел кого-то, возвращенного к жизни.

Тут кроткий, всем и всегда покорный, несмышленый Нифонт вдруг понял, что попал на праздник доброты и любви, подлинно человеческой, чудесной, какой он еще никогда не видывал за свою долгую черничью жизнь.

Войдя в свою грязную холодную каморку, Нифонт лег на жесткое ложе и заплакал, сам не зная о чем.

Дверь хлопнула. Вошел сердитый Макарий.

— Иде пропадал, старче? Я уж спосылал за тобой, — аль, може, побили тебя возле баньки-то?

Нифонт молчал. Макарий подошел ближе — и вдруг злобно потянул носом:

— Да ты и сам мылся, старой дурень! Вот сволоку тебя к архимандриту… обманщик, разбойникам потатчик!

— Поди-ко ты, дай полежать в спокое… — и Нифонт отвернулся к стене.

Макарий побежал к бане. Там уже было темно. Из полуотворенной двери струилось тепло. Макарий, люто бранясь, захлопнул дверь и повесил замок, огромный, черный, как свирепый пес.

В ту же ночь, когда, обмытые, обогретые, сорок два человека заснули счастливым сном, Настасья Шилова простилась с жизнью. Глубокой ночью она вдруг приподнялась на убогой своей постели и произнесла слабым, но внятным голосом:

— Иду к тебе, Никонушко… Никон, слышь? Изошло терпенье мое…

Нащупав руку Ольги, Настасья сжала ее ледяными пальцами.

— Изошло терпенье мое… — прошептала Настасья, потянулась всем телом, чуть слышно вздохнула — и умерла.

Так, за одни сутки Ольга потеряла трех, с детских лет близких, людей: Никона, Слоту и Настасью.

Не стало их, и полный соков и звуков кусок ее жизни словно упал безвозвратно в могильную тьму.

«Изошло терпенье мое…» — повторила про себя Ольга и задумалась. Хватит ли у ней силы претерпеть все, что сулит еще осада?