— Пойдем! — решительно прервал Иван Суета. — Пойдем, братие, народ выручать!.. Аль мы с тобой, Данилушко, кабацкому Диомидке руки не скрутим?

— Скрутим, — ответил Данила и, усмехаясь, поиграл могучими жилистыми кулаками.

— Эх, златой ты мой народушко! — восхитился Игнашка. — И я от вас не отстану!

Заслонники-скоморохи Митрошка и Афонька шли навстречу с лопатами на плечах — копать братскую могилу. Узнав, куда идут люди, скоморохи повернули туда же.

— Мертвому вскрёсу не будет, — сказал Митрошка.

— Коль помер — богов, а коли жив — то наш, — решил Афонька. — Мертвому помины, живому именины. Айда, ребята, народушко выручать!

Встретились им стрельцы из сильно потрепанных сотен Данилы Селевина и Ивана Суеты.

— Эй, сотники! Куды народ ведете?

— За народом же! — пророкотал Иван Суета. — За помощничками идем.

— И мы с вами!

По дороге и еще кое-кто пристали к шествию. Данила оглянулся, тихонько усмехнувшись в золотые усы. Мыслимо ли было подобное дело два месяца назад?.. О колодниках под Каличьей башней, конечно, многие знали, жалели несчастных, но никто, и он сам, Данила Селевин, не посмел бы нарушить монастырский запрет: «грешникам» и ослушникам «самим богом положено» каяться и томиться, пока не пройдут назначенные им сроки… А ныне никому в голову не пришло усомниться насчет «греха» и запрета — погордел, расправил спину народ.

«Был пуганой, стал вздыманой народ», — повторил про себя Данила любимую мысль Федора Шилова.

Игнашка-просвирник звонко ударил кулаком в железную ржавую дверь.

В решетчатом оконце показалась волосатая опухшая рожа монастырского тюремщика Диомида — и скрылась.

— Наляжем плечиками, братие, — спокойно пробасил Иван Суета.

— А ну-кося! — промолвил Данила Селевин, и оба налегли на тюремную дверь.

Десятки кулаков вышибли двери в подземелье. Через несколько минут всех колодников вывели и вынесли на свет. Их оказалось сорок два человека. Обросшие волосищами, покрытые промозглыми лохмотьями, живые скелеты с землисто-серыми лицами, они почти лежали на руках, плечах и спинах своих освободителей. Полубезумными взглядами, как сквозь сон, который вот-вот прервется, озирали они все вокруг: просторное небо, подъятое густым и чистым пламенем угасающего дня, высокие опорошенные снежком шатры крепостных башен, а пуще всего — людей, множество человеческих лиц, от которых, как от большого костра, шли тепло и свет.

Люди словно воскресали из мертвых, оживая у всех на глазах, среди благоговейного молчания.

— Ослушники безумные! — вдруг хрипло гаркнул одышливый голос, — то соборный старец Макарий, без шапки, в распахнутой шубе, катился на толпу, потряхивая высоко поднятым в руках крестом.