Царевна Софья, отстраненная на второй план, вынуждена была еще «лицезреть» торжество царицы Натальи, счастливой матери здорового, красивого сына. По известным нам данным, нет основания предполагать, что Василий Васильевич, также отстраненный Нарышкиными, пытался бороться за власть — это вообще было не в его характере. Зато Софья с Милославскими вовсе не хотели сдаваться. Они стали искать себе опору вне дворца и нашли ее в лице начальников и солдат пехотных войск, московских стрельцов. Созданные властным велением Ивана IV, стрелецкие полки привыкли считать себя солью земли, не терпели никаких ограничений и ущемлений своих прав. В то время в стрелецких полках кипело недовольство: стрелецкие полковники, обычно из бояр и дворян, заставляли стрельцов работать для боярского, усадебного хозяйства, задерживали стрельцам жалованье и часто притесняли их. Милославские воспользовались недовольством стрельцов, их привычкой ко всякому своеволию, их отсталыми настроениями — многие из стрельцов придерживались раскола и любое новшество связывали с ненавистным им «никонианством». Милославские распространили по стрелецким приказам слух, что Нарышкины убили царевича Ивана. Вызвав восстание стрельцов, Милославские при их помощи произвели дворцовый переворот в мае 1682 года. Стрельцы потребовали, чтобы царствовали оба брата, Иван и Петр. А через несколько дней выдвинули новое требование, чтобы по молодости обоих царей правила государством царевна Софья.

Нам представляется, что она считала себя фактической царицей, хотя бы вот по какому выразительному документу, дошедшему до нашего времени: по приказу Софьи был отпечатан ее портрет в царском облачении. На этой затейливо разукрашенной гравюре Софья изображена в окружении ее семи добродетелей: разума, благочестия, щедрости, великодушия, надежды, правды, целомудрия.

Как и мечтала Софья, первым ее советником, а в глазах Европы — первым министром стал Василий Голицын.

Вот тут бы и претвориться в жизнь всем его мечтам. Он, например, мечтал о широком развитии русской торговли, о просвещении дворянства, особенно его молодых поколений, об укреплении финансов, об улучшении путей… Мы уже говорили, что только ничтожную часть, вернее, почти ничего из этих планов преобразований Голицын не претворил в жизнь — он оказался ниже своих мечтаний и стремлений. Обратить мечту в реальность, драться за нее, как за кровное свое дело, — вот этого-то как раз он и не мог.

Как мы уже отмечали, он хорошо умел делиться с другими своими мечтами, умел рассказать красиво и вдохновенно о том, что еще не существует. Но, вероятно, всего прекраснее казались ему эти мечты, когда московский философ и покровитель западных новшеств оставался один в нетревожимой никем тишине своего дома в Охотном ряду.