О том, чтобы сразу после окончания гимназии поступить в высшее учебное заведение, мне приходилось лишь мечтать. Отца уже не было в живых — и нужно было помогать семье. Надеясь скромными сбережениями обеспечить себе хотя бы первый год студенческой жизни, я уехала осенью 1911 года учительствовать в одно из сел под Кизелом.

Жизнь в темной уральской деревне скрашивал дружный коллектив учителей и наши совместные попытки помешать губительному влиянию «монопольки» устройством воскресных чтений с «туманными» картинами и любительских концертов под фисгармонию. Весной 1912 года к нам ворвалась страшная весть о Ленском расстреле. Слухи об этой зверской расправе возмущенно передавались из уст в уста со множеством подробностей. Все честные мыслящие люди сочувствовали забастовкам протеста, вспыхнувшим в разных местах России после ленских событий. Предполагали, что после «Лены» самодержавие обязательно «преподнесет какую-нибудь гадость», чтобы снова запугать общество и отвлечь его внимание от насущных вопросов. Так именно поняты были всеми оппозиционно настроенными людьми новые слухи о готовящемся грандиозном «процессе о ритуальном убийстве», в котором обвинялся доселе не известный никому еврей Бейлис. Рассказывали, что к суду готовится огромный следственный материал, который собирают самые знаменитые «светила» русской черносотенной адвокатуры.

К осени 1913 года я, как медалистка, была принята вне конкурса на историко-филологический факультет Высших женских (Бестужевских) курсов. Едва осмотревшись в новой университетской обстановке, я сразу попала в круг кипучего возмущения: на курсах была объявлена забастовка протеста против начавшегося процесса Бейлиса.

Нам, приехавшим в столицу из далеких уголков России, стало известно, что А. М. Горький и В. Г. Короленко[1] организовали в Петербурге особый комитет для борьбы с антисемитской политикой российского самодержавия. Благодаря настойчивым усилиям лучших, самых авторитетных представителей русского общества, Бейлис был оправдан. Но каждый мало-мальски вдумчивый человек понимал, что дело не только в этом: самодержавие оскандалилось самым позорным образом.

Все более резко и откровенно высказывались оппозиционные правительству настроения. Начавшиеся вновь забастовки делали свое полезное дело не только в рабочей среде, но и помогали политическому просвещению трудовой, демократической интеллигенции.

Мы, филологи, понимали, что борьба происходит и в литературе. Сборники «Знание», где печатались лучшие прогрессивные писатели-реалисты (А. С. Серафимович, В. В. Вересаев, А. И. Куприн, Скиталец и др.), выходившие теперь уже не под редакцией А. М. Горького, по традиции все же сохраняли свое действенное обаяние демократической литературы, а каждое новое произведение Горького, вынужденного в те годы жить за границей, рождало еще более глубокие отзвуки в душе.