— Старенек муж-от ваш, — сказал он, злобно упёршись глазами в Бестужева, — горох бы тебе стеречи или с огорода вороньё гонять… скрючился, скомсился, злюка, шептун…

Проговорив это второпях, путаясь, точно его прорвало, юноша опять осёкся и бешено, дико захохотал.

— Да уйдём же, матушка! Охмелел он! — шепнул, привстав, Бестужев. — Вишь как дерзостен, сквернословец, шатун…

— Так вы ехать от меня? — вскрикнул, с искажённым лицом вскакивая, незнакомец. — Скоты, звери, гарпии, колдуны! Кровь высосали… Жизни вам, вертограда моего? Злыдни, еретики, — кричал он, поддерживая себя за подбородок. — Я креститель, слышите, дух Иоанна… Трубы, тимпаны, гудцы… Ха-ха! проклинаю… шептуны, скоты! Аз в мире альфа и омега, последний и первый… Виват! Виват!..

— Не могу, не могу! — сказал, бросаясь к двери, Бестужев. — Сил нет; сущеглупый ведь он… видите, видите!..

Екатерина вышла за ним. Подали экипажи. Факелы освещали бледные, встревоженные лица.

— Что? — спросил вполголоса Панин.

— Сверх всякого ожидания… невыносимо! — ответила императрица.

Кареты помчались в том же порядке. Екатерина молчала. Не отзывался и её спутник. Он сопел носом и изредка фыркал, сердясь на Панина, что тот не отвратил от монархини столь неподходящей и лишённой всякой аттенции встречи.

— Так худ? худенек? — вдруг обернувшись к графу, спросила Екатерина.

— О чём, матушка, изволите? — не поняв вопроса и склоняясь к ней, произнёс Бестужев.

— Так ненадёжен мой сын? ненадёжен?.. А знаешь ли, батюшка граф, кого мы с вами только что видели?

Бестужев вздрогнул. В томящей тоске предчувствия, забыв всякий этикет, он ухватил жёсткою, холодною рукой руку императрицы.

— Мы видели бывшего императора Иоанна Антоновича, — проговорила Екатерина, — из Кексгольма нарочно его привозили… Где ж правда? Пятнадцать лет вы, батюшка Алексей Петрович, при покойной императрице, держали кормило власти, и в вашей полной воле была судьба принца… а теперь этого бедняка, нравственно больного, мертвеца, вы, вы, — пощадите! — прочите мне в женихи… в мужья…

После пелловского свидания принца Иоанна вновь отвезли в Шлиссельбург. Панин в таком виде подтвердил его приставам старую инструкцию Елисаветы: «Буде явится столь сильная для освобождения Иванушки рука, что спастись будет не мочно, то арестанта Безымянного — умертвить, а живого — никому в руки не давать».

— Как же с ним долее быть, ваше величество? — спросил Панин Екатерину, отослав это подтверждение.

— Моё мнение: из рук не выпускать, — ответила императрица, — надо его постричь и отвезти в не весьма отдалённый монастырь, где стороннего богомолья мало или вовсе нет, — в муромские леса, в Вологду или в Колу… Впрочем, о сей материи мы ещё поговорим…