— Так согласен? — спросил с радостной, ликующей усмешкой Мирович. — Согласен? — повторил он, косясь на Ушакова. — Отвечай сразу, мигом… не то убью…

— Не ты, а я жду, а он мучит, непутная голова, — сказал Ушаков, — меня зовёт мямлей, а сам всё экивоками, жилы тянет, лается… Если решил, так не ломайся, говори… Кому не желается лучшего?

«А, наконец, готов!» — подумал Мирович, обводя комнату гордым, торжествующим взором, точно видел перед собой толпу преклонённых, покорных рабов, ожидающих от него великого, решающего слова.

Он бросил шляпу на стол, заглянул в коридор, прошёлся по комнате, опять постоял у двери в сени, прислушался, запер эту дверь на крючок и, вдруг улёгшись с ногами на постель приятеля, закинул руки на голову и закрыл глаза.

«Что он, оглашённый, ужели заснул? Вот ещё одолжит!» — рассуждал Ушаков.

Так Мирович пролежал с пять минут, не шелохнувшись, бледный, как покойник. Только его губы слегка вздрагивали и по лицу пробегала судорога улыбки.

«И что он, пропащий, затеял? — не спуская с него глаз, мысленно допытывал себя Ушаков. — Что как убил кого-нибудь или решился ограбить?»

— Я решился, — вдруг начал, не двигаясь и не открывая глаз, Мирович, — я решился… голова с плеч! а вот что… И коли ты, слушай, выдашь или донесёшь, — всё узнаю, выслежу и порешу тебя, как собаку…

С этими словами Мирович встал, подошёл вплоть к Ушакову и схватил его за грудь.

— Что ты, сумасшедший, что ты? — спросил тот, отталкивая его.

— Не мешай, молчи и помни слово, — сказал, выпуская его, Мирович, — на этот раз согласен… изволь, живи…

Руки и губы Мировича тряслись.

— Изменником, доносчиком я сроду не бывал! — обидчиво произнёс, оправляясь, Ушаков. — И ты мне, слышишь, говорить этого не смей…

— Ну да ладно уж! — грубо ответил Мирович. — Где уж тут спорить, считаться?.. Так не выдашь?

— Можешь быть уверен… честью клянусь…

Луч восторженной, беспредельной радости опять осветил лицо Мировича при этом ответе Ушакова.

«Ведь мил, не правда ли, мил? — рассуждал он, с внутренней издёвкой вглядываясь в озадаченного приятеля. — Порох! чуть попрекнул, так и вспыхнул! А как я говорил? Что за штиль! Кратко и ясно!.. Вперёд нас, в застрельщики, в парламентёры!.. Ему, скоробрехе, болтуну, это не к масти…»

— Еду в Шлиссельбург, — начал опять тихо, как сквозь сон, и почти не владея собою, Мирович. — Добьюсь, не в очередь, в крепость на караул. А ты, Аполлон, приказываю тебе, — я старый воробей, вот как всё придумал! — достань штабс-офицерский мундир, припаси катер или шлюпку, оденься и, с флагом, под именем ордонанса её величества — ну, Сухметьева, что ли, или подполковника Арсеньева — явишься ко мне в крепость, будто к незнакомому, на гауптвахту, и предъявишь заранее нами составленные бумаги…