— Барабанщик ударит тревогу, — строго продолжал, точно отдавая приказ целой армии, Мирович, — солдатство и народ соберётся… Вот ваш природный российский государь, Иоанн Третий Антонович! — скажу я. — Тот, коему все, в его детстве, присягали. Не так ли? Я прочту составленный нами к народу манифест и останусь охранять особу принца. Ты же, с офицерством, отправишься отбирать присягу от сената, синода, коллегий и от всей резиденции.

— А государыня? — спросил Ушаков.

Мирович презрительно отвернулся. Звериная, хитрая радость блеснула в его глазах. «Не понял, тупица», — подумал он с злобным торжеством.

— В Лифляндию едет через месяц, — проговорил он, опять садясь и не удостоив взглядом Ушакова, — сказывают гвардионцы — за неё сватается бывший тут при посольстве Понятовский, так к Варшаве шлют войско, чтоб поляки сперва выбрали его королём, и ему будет аудиенция в Риге. С Орловым ведь не удалось… слышал?

— Как не слыхать? — заторопился Ушаков. — И есть подтверждение — князь Волконский уже выступил в Смоленск для поддержки и выборов, нашему полку велено готовиться туда ж.

— Успеют ещё, — небрежно зевнув, ответил Мирович.

— Ну да, если будет нужно, дай знать, — прибавил Ушаков. — Объявлюсь больным и останусь, не пойду с полком, чтоб быть наготове.

— Арестантов пошлём в Соловки либо спрячем туда ж, на принцево место, куда думали и Петра Третьего, в Шлиссельбург, — решительно заключил и развязно встал со стула Мирович. — Никого не нужно, сами всё! нет лучше, как самому… Ни у кого не канючу помощи — много чести, сам всё, сам…

«Вот он, каков! Я хохла и не подозревал», — подумал, почтительно на него глядя, Ушаков.

— Так помни же, — накрывшись шляпой, заключил Мирович, — обдумай всё и готовься; недолго ждать; скоро зайду за ответом.

Утро следующего дня Мирович провёл у Бавыкиной. Та его встретила укоризнами, выговорами:

— Баклуши бьёшь, в полк не едешь, где шляешься? вот начальство на тебя напущу, скрутят молодчика, во фронт, на абафту. Меня забыл, бесстыжих глаз по неделям не кажешь.

Молча выслушал Мирович все нападки, сказал только:

— Эк расходилась; погодите, всё наверстаю.

От Бавыкиной он отправился к Ломоносову, узнав, что Михайло Васильич, по обычаю, занимается в саду, и пошёл к знакомой беседке. «Не открыться ли, — рассуждал он, становясь за её стеной, — вот удивился бы. Да что! станет ещё отговаривать — ненужные-де попытки, погибнешь. Как же, так вот я и отдамся даром! И он, должно, в сердцах: не оценили по достоинству его хвалебной оды, сумароковской дали аттенцию. Уж вот, чай, не в кураже, ругмя ругается. Нет, лучше пусть увидит нас в славе, в блеске, в триумфах…»