— Никакой Настасьи Филатовны здесь нетути-с! — отозвался недовольный суровый голос из-за перегородки. — Дессиянс-академии[7] академик тут живёт… извините…
«Что же это значит?» — подумал озадаченный гость.
— Академии-дессиянс академик здесь, Бог мой! — добавил нетерпеливо голос. — А к жилице благоволите из прихожей налево… но её нет дома.
Офицер поблагодарил, хотел идти.
— Вы же, извините, кто? — послышалось за дверью. — Как сказать, коли возвратится?
— Заграничной армии курьер, генеральс-адъютант прусского губернатора Панина, — ответил офицер.
За перегородкой послышался торопливый шорох. Дверь отворилась. На её пороге, в халате, показался высокого роста, лет за пятьдесят, плечистый и плотный человек с умным, усталым, в красивых морщинах, лицом, с недоумевающими, добрыми глазами, лысый и с крупными жилистыми руками, из которых в одной была табакерка, в другой перо.
— Из армии? что вы сказали?.. из Пруссии?..
— Точно так-с… Нарвского пехотного полка подпоручик, ордонанс Панина, курьером с бумагами.
— Знакомец моей жилицы?
— Так точно-с!
Кроткая, ласковая улыбка осветила строгое лицо академика.
— Слышал о вас, слышал… Нежданный гость — тем приятнее. Она и не подозревает. Сколько о вас гадано, толковано. Милости прошу, зайдите пока ко мне…
— Какие же новости? Утешьте, сударь, подарите, — продолжал хозяин, — бьём немцев? Не правда ли? Крошим ферфлюхтеров?..[8]
— Бить-то били, да теперь отступаем и скоро, надо полагать, вовсе вернёмся. О перемирии заговорили.
— Что?.. отступаем? перемирие? Да кто ж его предложил?
— С нашей, знать, было стороны.
Табакерка и перо академика полетели на стол.
— Как? мы? о мире? да вы шутите? — вскрикнул дебелый, широкий в кости академик, дрожащими руками оправляя на плечах потёртый серый китайчатый халат. — Ах, дерзость! Ах, наглость и стыд! Батюшки! После стольких-то побед!.. Голубчик, молодой вы человек, с дороги озябли… устали… садитесь… Лизхен! Лизавета Андреевна! Леночка! Чаю, самоварчик ему… умываться скорее…
— Bitte, bitte, gleich![9] — отозвался женский голос из соседней комнаты.