Кое-кто засмеялся. Секретарь невозмутимо продолжал чтение.

— Пункт седьмой. О жизни и нравственных качествах духовенства.

Слушатели насторожились.

— Наконец-то его святейшество дошёл до дела, — проворчал Ранненберг. — Посмотрим, что он скажет.

Пункт седьмой был очень длинен и кончался такими словами: «Мы порицаем и запрещаем всякие неправильности в одежде и в покрое рукавов. И нарушители этого будут считаться преступившими каноны. Они будут отставляемы от должности на месяц, а их доходы за это время будут передаваться в церковно-строительный капитал».

Секретарь кончил чтение.

— Ну, о рукавах не стоило говорить, — заметил кто-то. — Читайте дальше. Переходите же к самому главному.

— Канон на этом и заканчивается, — невозмутимо отвечал секретарь.

Все взглянули на него с изумлением.

— Что вы хотите этим сказать? Неужели это они называют реформой церкви? А как же с октябрьским декретом?

— Здесь приложено объявление от бывшего председателя собора, кардинала остийского, в котором сказано, что декрет вполне, т. е. в достаточной мере, исполнен. Все остальные вопросы предоставляется решить при помощи подробных конкордатов между его святейшеством и отдельными народами.

— Слышите, при помощи конкордатов! — воскликнул Мангольт. — Старые каноны, стало быть, ещё в силе.

— Пункты конкордатов тут перечислены, но между ними нет того, который относится к нравственности духовенства.

Поднялся общий шум.

— Нам нужна реформа, — кричало несколько голосов сразу. — Реформа! А её и нет!

— Если б я был членом собора, я постыдился бы показываться на улицах, — пылко сказал Ранненберг. — Три года они толкутся на одном месте! Три года — и никакой реформы!

— Вы забываете о рукавах, мастер Ранненберг, о безнравственном покрое рукавов, беспрестанно оскорбляющем глаза верующих. Может быть, реформа коснётся и брюк.

— Конечно, всё это очень важно. Теперь они будут развращать семьи людей в коротких рукавах, а не в длинных, что будет правильнее. Чёрт бы побрал все эти рукава, папу, собор и всех, — гневно закончил он, плюнув на пол.

— Помилуй, Боже, — возразил бургомистр.

— Он прав! — закричали другие.