— Михалка, — сказал он просительно, — возьми ты меня с собой.

Перед ними открылась Москва.

— Тебя? — усмехнулся Михайла. — Ты вон у царя сокольничим был. Тебе слуга лошадь убирал. А я…

— Ты вон с ляхами-то как! Не струсил, чай! Возьми, Мишенька! Я тебе помехой не стану.

Михайла внимательно поглядел на Степку. Впереди блеснули первые лучи зимнего солнца и озарили Степкины вспыхнувшие глаза. И весь он показался Михайле какой-то другой.

Со стороны Тушина раздавались гулкие удары — то поляки заколачивали ворота.

И вдруг перед Михайлой встала ярко-зеленая лужайка и вдали, тоже озаренный первыми лучами солнца, польский шишак и панцырь под ним и взмахивающие над головой руки. И все это все глубже уходит в зыбкую трясину, а сзади раздается голос старого пастуха: «Не доржит их русская земля!»

Михайла рассмеялся:

— Не доржит их русская земля! А, Степка?

Степка удивленно посмотрел на Михайлу, ничего не поняв, — он ведь того ляха не видел, — но Михайла рассмеялся, стало быть, не прогонит его.

— Возьмешь, Михалка?

— Ну, да ладно уж. Только, мотри, не пеняй на меня, коли туго придется.

Степка подпрыгнул и побежал вперед.

— Пра, непутевый, — недовольно пробормотал Невежка. — И парнишку, гляди, сбил… Идем, что ли, Нефёд. Може, мы того пристава еще как ни то окрутим.

Мужики пошли в обход, к Муромской дороге, а Михайла повернул по дороге к Москве.

Дорога поднималась на пологий холмик. Оттуда перед ними сразу открылась Москва. Когда они бились под ее стенами с Болотниковым, Михайла не видел ее всю. И теперь с Воробьевых гор она первый раз открылась вся перед ним. В лучах зимнего солнца она курилась впереди, сияя золотом куполов и блеском цветных изразцов. Михайла на минуту остановился.

«Ишь, какая красивая, — подумал он. — Дадим мы ее ляхам, как же!»