Если не вспоминать виртуозно неумелых и вынужденных попыток родителей "проверять", что Сэм делает за компьютером, он не переставал удивляться, сколько ему могло сойти с рук.

Доказательство: он крал в магазинчике на углу, над входом в который поныне красовалась их фамилия, который их прадед открыл, когда английских слов знал меньше, чем потерял братьев. Сэм перетаскал довольно вредной еды — пакетов с чипсами (протыкаемых острым углом сложенного бумажного листа, чтобы, выпустив воздух, их можно было плотно сложить), трубочек мятных драже, спрятанных в карман, — у честных корейских иммигрантов, которые держали возле кассы лимонную дольку, чтобы увлажнять пальцы для удобства отсчета банкнот, чтобы открыть собственный магазинчик, но уже под другим названием, а лучше вообще без названия, лучше просто: МАГАЗИН. Зачем он все это крал? Не для того, чтобы съесть. Он никогда ничего не съел, ни разу. Он всегда, всегда возвращал украденное — и возврат требовал куда большей воровской сноровки, чем кража. Он делал это в доказательство: что он может, что он ужасен и что всем плевать.

Доказательство: объем (терабайты) порнографии, потребляемой им, и объем (в квартах) семени, на это растраченного. Под носом было бы, пожалуй, не самой удачной метафорой, но как же могли так называемые родители столь упорно не замечать братской могилы, вырытой у них на заднем дворе и наполненной сперматозоидами?

Шива о многом напомнила Сэму: о том, что дедушки и бабушки смертны, что родители смертны, что смертен он сам и смертен Аргус, о том, как несомненно утешительно бывает выполнение ритуалов, которых ты не понимаешь, — но ярче всего напомнила первую в жизни мастурбацию, тоже во время шивы. Это были поминки по его прабабке Дорис. На самом деле, хотя считалась она прабабкой, родство с ней было более дальним, как минимум, троюродным. (А дедушка после нескольких рюмок очень дорогой водки даже предположил, что Дорис Блохам даже не кровная родня.) Так или иначе, она не была замужем, не имела детей и козыряла одиночеством, чтобы поближе подобраться к стволу семейного древа.

Пока собравшаяся незнакомая родня жевала, Сэм, подобно Моисею, устремившемуся к охваченному пламенем кусту, ринулся в ванную. Что-то подсказывало, момент настал, хотя он и не понимал, как действовать. В тот день он применил гель для волос, потому что он оказался под рукой и был маслянистым. Чем дольше он гонял кулак туда-сюда по стволу члена, тем сильнее крепло в нем подозрение, что происходит событие громадной важности — не просто приятное, но мистическое. Ему становилось все приятнее и приятнее, он сжимал пальцы все крепче, и тут ощутил еще более острое удовольствие, а затем одним маленьким нажимом человека человечество совершило гигантский скачок через пропасть, разделяющую жалкую, фальшивую, пустую жизнь и тот беспечный, беззлобный, разумный мир, в котором Сэм хотел провести оставшиеся ему дни и ночи на земле. Из его члена брызнула жидкость, которую, надо признать, он полюбил сильнее, чем любого из людей в своей жизни, чем любую мысль, полюбил настолько, что она стала его врагом. Иногда, в не столь торжественные моменты, он даже разговаривал со своей спермой, пока она засыхала в его пупке. Иногда он смотрел ей в сотни миллионов глаз и говорил просто: "Враги".