Оттла исполняла обязанности медсестры в отделении лагеря для сирот. 3 июля 1943 года, в честь шестидесятой годовщины со дня рождения Франца Кафки, в зале, где немцы в приступах своего жестокого макиавеллизма позволяли ставить небольшие пьесы, некий Норберт Фрид, преподаватель литературы и страстный поклонник творчества писателя, прочел о нем лекцию, после которой состоялся спектакль по фрагменту романа «Процесс». Сразу несколько источников параллельно утверждали, что Оттла на нем тоже была. Когда же преподаватель попросил ее рассказать о жизни брата, она отказалась, сославшись на то, что в этом не было никакой необходимости.
В середине августа 1943 года в лагерь доставили около тысячи детей польских евреев. Им предстояло стать своего рода разменной монетой в гипотетической «сделке» с союзниками. Скорее всего, набирали из последних малышей из их народа, которым удалось выжить в Польше. Когда детей туда привезли, какое-то время они отказывались идти в душ, когда их туда вели. Сама мысль об этом повергала их в ужас. Каждый из них знал.
В Терезиенштадте дети провели несколько недель. Обращались с ними как с бесценной добычей. Они потихоньку привыкли. Но то ли союзники отказались платить цену за тысячу еврейских детей из Польши, то ли что еще, но сделка так и не состоялась. Решив их ликвидировать, нацисты предложили кому-нибудь сопровождать их в пути. И тогда свои услуги предложила Оттла Кафка. 5 октября 1943 года тысяча двести шестьдесят малышей из Польши вместе с пятьюдесятью тремя провожатыми погрузились в состав и отправились в Аушвиц. Сразу по прибытии их всех задушили в газовой камере.
Роберт давно хотел перевернуть страницу этой истории. Только вот можно ли утопить свои корни в струйке святой воды? Если по правде, то ответа на этот вопрос у него не было.
Даже не постучав, в кабинет вошла Глэдис.
– Прошу прощения, профессор, – в отчаянии произнесла она, – но это точно выбрасывать нельзя!
С этими словами сунула ему под нос несколько отпечатанных на машинке листов и скрестила руки немым воплощением укора. Он бросил взгляд на первую страницу, пробежал глазами две другие и ответил, не в состоянии сдержать улыбку:
– Вы правы, Глэдис, это я действительно оставлю себе.
– Надо думать! – сказала она и вышла.
Долгое время эти три письма, лежавшие теперь перед ним, висели в рамочках на стене. Не потому, что он считал их трофеем, а в качестве напоминания о том, на каком тоненьком волоске может держаться человеческая жизнь. В его случае толщина волоска составила три этих письма. Он взял в руки первое, посмотрел сначала на подпись внизу, потом на шапку Принстонского университета. А поскольку оно уже много лет не попадалось ему на глаза, решил на нем задержаться и прочесть еще раз:
Под письмом стояла подпись Альберта Эйнштейна. Датировалось оно 1938 годом и наверняка спасло ему жизнь, обеспечив поддержку и предоставив работу, на чем в обязательном порядке настаивали американские власти, чтобы разрешить, или не выслать, претенденту эмигрировать в страну. Он получил его больше тридцати лет назад, но даже сегодня смотрел на него с удивлением и улыбкой. Эйнштейн помог ему не отправиться обратно в рейх, что, с учетом судьбы венгерских евреев, было верным провозвестником смерти.
Память рисовала ему Берлин, когда напротив него сидела Дора, он будто наяву слышал ее смех при упоминании имен Эйнштейна и Томаса Манна. Точной даты той встречи уже и не помнил. Но перед его мысленным взором проплывала терраса и эстрада в парке. Ощущение, что им больше не встретиться, тоже не забылось.
Долгие годы он не получал от нее никаких вестей. Думал, что она вошла в огромную когорту его убитых знакомых. Но в один прекрасный день, уже после войны, ему пришло письмо. Дора осталась в живых и смогла его отыскать. Рассказала о невероятной череде капризов судьбы, благодаря которым смогла спастись. Ускользнула как от гестапо, так и от НКВД. Оказавшись в лагере на одном из британских островов, смогла уехать в Лондон и жила там до конца войны. После этого порой присылала ему письма, со временем все реже и реже. Работала над увековечением памяти Франца. Встречалась с переводчиками и учеными. А в начале пятидесятых годов написала ему из Тель-Авива, куда власти города пригласили ее в качестве почетной гостьи, попросив прочесть серию публичных лекций. В письме говорилось, что там она повстречала не только Макса Брода, ставшего директором крупного театра, но даже свою подругу Тиле Росслер, вместе с которой когда-то встретилась с Кафкой. Прожив несколько месяцев в Израиле, возвратилась в Лондон, пообещав вернуться туда навсегда, чтобы провести остаток дней в каком-нибудь кибуце в Галилее, как мечтала с Францем в свои двадцать лет. Однако в пятьдесят четыре угасла в Лондоне, так и не воплотив свою мечту в жизнь. Но в своем последнем письме поведала ему, что оставила в кибуце Эйн-Харод принадлежавшую Францу щетку для волос – своего рода талисман. Этот факт и сегодня потрясал его до глубины души. Все эти годы Дора никогда с ней не расставалась.
Может, все эти тысячи пациентов, которых он вылечил от туберкулеза, в конечном счете представляют собой компенсацию за умирающего друга, спасти которого ему так и не удалось? «Убейте меня, иначе вы убийца!» Неужели вся жизнь сводится к длинному, но неизменно слишком короткому маршруту, который мы преодолеваем ради искупления воображаемых грехов?
Иногда у него возникало ощущение, что трагическая судьба трех человек, составлявших ближайшее окружение Франца – его самого, Доры и Оттлы, – принадлежит прошлому, существовавшему единственно в его воображении. Он вообще бывал во всех этих краях, встречался с этими людьми? Коридоры больниц Будапешта, заснеженные горные вершины Матляр, холмы санатория в Кирлинге, улочки Праги, операционные клиники «Шарите», проспекты Берлина, украшенные нацистскими флагами, небоскребы Манхэттена – неужели все это и правда скрашивало его дни? Его жизнь напоминала историю, сфабрикованную от начала и до конца.
Два других лежавших перед ним письма были подписаны Томасом Манном. Он пробежал глазами первое: