Капитан Эндрюс расстроенно молчал. Возможно, в мозгу у него непроизвольно мелькнуло естественное возражение: да, конечно, но ты-то тут при чем? Тебе ведь не надо на него полагаться! Он облизнул губы и вместо этого сказал:

— Не знаю, верно ли я его понял. Он сказал, что это кома, и мне стало ясно: ничего хорошего. По-моему, они это слово употребляют, только если положение очень серьезно. По-моему, он сказал: диабетическая кома. Я, конечно, тут не разбираюсь, но вроде бы диабет — болезнь хроническая, а не так, чтобы вдруг и сразу. Когда мы поднимались по лестнице, я видел, что она страшно устала, но не думаю, что ей было по-настоящему нехорошо. Конечно, ты скажешь, она просто не хотела меня волновать. Она разделась… когда я уходил, она старалась уснуть. Наверное, я не должен был допустить, чтобы она приехала, тем более в такую жару. По-моему, дорога вымотала ее сильнее, чем она отдавала себе отчет. Наверное, мне следовало бы попросить ее не приезжать. Но ведь Кэтрин всегда была абсолютно здоровой. Вот только шесть лет назад, когда мы потеряли маленького…

Капитан Эндрюс умолк. Он искоса растерянно посмотрел на Натаниела Хикса, словно не мог понять, с какой стати у него вдруг вырвалось такое сугубо личное признание, менее всего предназначенное для посторонних ушей.

— Да, тяжело, — автоматически сказал Натаниел Хикс.

Взять назад непроизвольно вырвавшиеся слова было бы невозможно, и капитан Эндрюс продолжал, видимо решив, что замолчать или резко переменить тему значило бы поставить Натаниела Хикса в еще более неловкое положение. Он сказал:

— Очень. Понимаешь, мы давно женаты, но детей у нас не было… Собственно, один врач сказал, что для нее опасно. Наверное, я вспомнил про это — ну, что с докторами не поймешь. Потом Кэтрин обратилась к другому врачу. У него лечилась какая-то ее подруга, и он сказал, что не видит никаких противопоказаний.

Капитан Эндрюс снова страдальчески помолчал, возможно решая, можно ли на этом остановиться. Потом сказал:

— Ну, и мы ему поверили. То есть Кэтрин поверила, потому что очень хотела ребенка. Я тоже, наверное, поверил, хотя и тревожился. Ведь если бы не поверил, так я знаю, что не стал бы рисковать. Во всяком случае, это была неправда… что никаких противопоказаний нет. Первый врач не ошибся. И не то чтобы второй врач… который сказал, чтобы она ничего не опасалась, был невежественным, некомпетентным. Просто он был католик, как я узнал после. А надо бы прежде. Мне просто в голову не приходило, что врач может разрешить что-то, все время зная, как много шансов, что это ее убьет.