Робби встает и отбрасывает палочку на землю.

– Ладно, пойдем, я тебя провожу.

Они продолжают путь в молчании. Что-то изменилось. Перестроилось. Словно крошечную возможность задушили, как огонек свечи между пальцев. Но, по крайней мере, теперь они с Робби не совсем чужие люди. Рита надеется, что они смогут стать друзьями. Ей бы не помешал друг.

От легкого дождичка в воздух поднимается рождественский аромат хвои. Рита начинает узнавать местность: вот обугленное дерево, в которое попала молния, вот вигвам из веточек, который вчера построил Тедди. Вот тлеет недавно потушенный костер, в центре еще мерцают оранжевые угли. Слава богу, никакого пожара. Она зря волновалась.

Когда сквозь деревья начинает маячить сад, в груди у Риты расползается, словно тень, непонятное прохладное чувство. Она заглянула в другой мир, где есть красные платья, где молодые люди танцуют, вплотную прижавшись друг к другу, где мужская рука выбирает колючки из ее юбки, и ей хочется схватить Робби и потребовать: «Отведи меня обратно». Через несколько секунд калитка сада захлопнется. Робби уйдет. Рита останется взаперти внутри большого коричневого особняка, один на один со своими обязанностями и работой. Будет мыть посуду. Отсчитывать таблетки для Джинни. Отбиваться от Мардж. В страхе ждать звонков Уолтера. Делать записи в этой проклятой тетрадке.

– Ш-ш. – Робби легонько касается ее руки. Кожу покалывает. – Слышишь?

Она тоже останавливается. Прислушивается. Такой слабый звук. Он стремится к ней через лес, проникает в тело, вонзается под кожу рыболовным крючком: «уа-у-а-уа», потом пауза для вдоха, а потом… только шелест дождя.

– Что это такое? – Рита сама не понимает, почему говорит шепотом. И почему волоски у нее на руках встали дыбом, прямые, как иголочки.

Робби щурится в чащу, нахмурившись, мысленно перебирая знакомые ему звуки леса.

– Звереныш, – говорит он после паузы. – Крики многих животных похожи на плач младенца. И где-то поблизости наверняка найдется агрессивная самка, его мать. Пойдем.

Рита оглядывается через плечо: ничего не видно. Какой бы звереныш там ни кричал, он уже далеко. Но его плач все еще звенит у нее в ушах. Нужно проверить – ради собственного спокойствия.

– Робби, я схожу… – начинает она. Но его руки уже ложатся ей на бедра и прижимают ее к его телу. Он накрывает ее губы своими.

19 Гера

19

Гера

КРИЧИТ ЛИСА. ИЛИ не лиса. Сумерки уже исполосовали небо, и в лесу темнеет. Тени становятся глубокими, как пещеры. Крошечные птички снуют между веток, будто пытаясь найти безопасное укрытие, пока не опустилась ночь и круглоглазые совы не начали пикировать с верхушек, растопырив когти. Мне немного жаль бросать свой костер, сложенный из веточек, сосновых шишек и комков газетных страниц.

Но какой смысл сидеть здесь, если мама с Тедди уже ушли. Она поднялась резко, схватившись за голову в растерянности и замешательстве, как будто сама не понимала, как здесь оказалась. Отряхнула платье и сказала, что устала и хочет домой, закутаться в кардиган и выпить чашечку горячего чая. Я закусила щеку изнутри, осознав, что мы уже не полежим вместе на траве, держась за руки и высматривая в небе звездные ожерелья Большой Медведицы и Ориона, как она обещала. Мама взяла за руку Тедди и сказала, что я могу остаться, если хочу, и чтобы я не ела слишком много маршмэллоу.

Я съела их все, чтобы растолстеть ей назло, облизывая хрустящую подгоревшую корочку и обжигая нёбо. После этого я еще больше возненавидела себя и принялась волноваться о том, как Большая Рита провела вечер. Любовью можно заразиться и во второй раз, в отличие от кори. Так что мама очень глупо поступила, что отправила ее на танцы с Робби Ригби. Вдруг он понравится ей больше, чем мы? И в этот момент я услышала странный крик. Этому звуку здесь точно было не место.

Я пошла на плач, пробираясь через лес, как по дорожке из хлебных крошек. И пришла сюда. Почти к самому дому. К большому пню в нескольких ярдах от ворот.

На пне лежит сверток из одеяла. Он шевелится. Мешок с ненужными котятами или щенками? Наружу высовывается крошечная ручка.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках матери. Или няни. Или коляски. Хоть чего-нибудь, что объяснило бы, почему настоящий живой младенец лежит здесь, в пронизанном мошкарой пятне вечернего света, будто на него направил луч сам Господь. Но поблизости никого нет. Единственное свидетельство того, что здесь был кто-то взрослый, – это пакет из магазина, лежащий возле пня. Может, и ребенок, и пакет были брошены в лесу после того, как взрослый заблудился? Это как-то неправдоподобно. Впрочем, как и сам младенец.

Воздух сгущается, искрит от напряжения. Моя тень вытягивается, становится длинной, как соломенная кукла. Вдруг за мной наблюдают? Вдруг это какая-то проверка? Няня-француженка оставляла десятипенсовые монетки на буфете, чтобы проверить, возьму ли я их. (Я брала.) Что бы ни случилось дальше, вина будет на мне. Я знаю, что лучше уйти. Оставить младенца, чтобы его нашел кто-нибудь другой. Но я все равно подхожу ближе.

Девочка, решаю я, поскольку она одета в розовое. Обезьянья мордочка, искусанная насекомыми, бугрится, как от крапивницы. Повсюду ползают муравьи. На детской макушке виднеется ямочка, где под кожей явно нет кости. Она пульсирует.

Я касаюсь руки малышки. Ее кожа шелковистая и упругая, как белок яйца, сваренного вкрутую. Ее пальчики обхватывают мой большой палец и не отпускают.

– Ну, привет, – шепчу я.

От звука моего голоса малышка давится плачем, уставившись на меня блестящими, как у дрозда, глазами. Ее личико меняет цвет пятнами: бледнеет, краснеет, снова бледнеет, как будто у нее под кожей постоянно меняется погода. Я готова смотреть на это бесконечно. Но уже темнеет. Я не знаю, что делать и где Большая Рита. И я пока не готова показать малышку маме.

К тому же тихий голосок в голове говорит мне: «Кто нашел, тот и забирает». Она моя. Как младшая сестричка, которая мне так и не досталась.

Я срываю листок, прицепленный к одеяльцу булавкой для подгузников, сую его в карман, чтобы потом прочитать, и поднимаю пакет, лежащий возле пня. Малышка все кричит и кричит, ее тельце напряжено, ножки толкаются в одеяло, крепкие как деревяшки.

– Ш-ш! – уговариваю я. – Кто-нибудь тебя услышит. Нас найдут.

Ее шея гнется, будто вот-вот переломится, и я вдруг вспоминаю, что младенцам обязательно нужно придерживать голову. Кожа у нее на затылке холодная. Я покрепче прижимаю малышку к футболке, чтобы согреть. Ее приятно держать, будто кота или кролика.

Но крик начинается снова, сперва тихо, потом громче, пронзительнее, разгораясь как огонек, ползущий по фитилю бомбы в мультике. Я пытаюсь ее укачивать. Бесполезно. Я сую палец ей в рот, мазнув сажей от костра по верхней губе – получаются усы. Ее язычок обхватывает мой палец, и она начинает сосать. Тишина. Отсутствие крика.

Я направляюсь подальше от дома, держа палец у нее во рту и мурлыча себе под нос. Почему-то я не могу вспомнить слова ни одной колыбельной. Все будто во сне, когда ты тянешься за словами, а они убегают.

Мы уже у речки, которая шумит в узком овражке, разбуженная дождем. У меня начинают ныть руки. Я сажусь на землю. Малышка идеально умещается в колыбельке из моих скрещенных ног, поверх рыхлых, как тесто, бедер, будто подобралась наконец недостающая деталь.

Я вытаскиваю записку из кармана: «Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Я хорошая девочка, которой нужен дом». И все. Как будто это медвежонок Паддингтон. Никаких полезных советов по уходу! Даже имени нет. Если бы я была ее матерью, я бы на всякий случай написала подробную инструкцию, вроде той, что лежит в бардачке машины.

От пакета толку больше. Я раскладываю его содержимое на траве: упаковки сухого молока, две стеклянные бутылочки с коричневыми резиновыми сосками, комбинезончик и подгузники. Проголодалась? Может, поэтому она так странно тянет рот в сторону, как пловчиха. Я спасу эту малышку. Раз уж сестренку спасти не смогла.

Я кладу ее на замшелый берег речки. Ей там нравится, она слушает шум воды и водит перед собой ручками с таким изумлением, будто это космические корабли, а никакие не руки. Чем больше я на нее смотрю, тем больше замечаю: крошечные ушки, похожие на раковины моллюсков; белые пятнышки вокруг носа, корочка на голове, хрупкая, как свечной воск. Я прижимаю палец к вмятинке у нее на макушке и представляю, как под кожей бежит кровь, прямо как ручей.

Потом я вспоминаю. Ей нужно молоко.

Речка? Достаточно чистая, годится. Я подношу стеклянную бутылочку к воде и наполняю. Потом вытряхиваю смесь, но она рассыпается во все стороны, а та часть, что все же попадает в воду, никак не хочет размешиваться и плавает рыхлыми комками. Малышка выплевывает соску и начинает хныкать, так что я откладываю молоко и прижимаю ее к себе до тех пор, пока она не умолкает, обмякнув у меня на руках. Ее глаза закрываются.

Наконец-то я чувствую себя лучшей старшей сестрой на свете. Я покрепче обнимаю ее, такую теплую, и вдруг происходит нечто странное. Время будто начинает отматываться назад, день за днем, месяц за месяцем, разворачивается, как сложенный листок, и вот я уже снова сижу в своей спальне в Примроуз-Хилл в ту самую ночь, когда родилась моя сестренка.