Машина скорой помощи ждет возле дома. Акушерка спускается по ступенькам крыльца. Я смотрю сверху вниз сквозь листья глицинии на сверток в ее руках, подсвеченный одиноким фонарем над дверью, и вдруг вижу то, что целый год не могла вспомнить: дыру в том месте, где должны быть нос и рот моей сестренки. И еще я знаю вот что: это ничего бы не изменило. С лицом или без лица, она все равно была бы моей сестренкой. Я бы любила ее ничуть не меньше.

20 Сильви

20

Сильви

«ТЕБЯ НАШЛА ЧУДЕСНАЯ девочка в волшебном лесу теплой летней ночью, ты лежала на пеньке…» – шептала мне мама перед сном. Я тут же умоляла ее снова рассказать эту историю, которая завораживала меня не меньше, чем Санта-Клаус или мысль о том, что в дальнем углу сада, возможно, живут феи. Как и все хорошие истории, эта казалась нереальной, но в то же время правдивой. Родители впервые рассказали мне об этом, когда мне было пять лет: «Ты должна кое-что знать…» Судя по всему, я озадаченно пожала плечами и попросила печенья. Дело было не только в том, что тогда – и еще долгое время после этого – я не понимала всю значимость сказанного. Но мама и папа долго искали меня и так сильно полюбили, что удочерили: мне это понравилось. Поскольку Кэролайн тоже была приемной – ее взяли всего через несколько месяцев после меня, – нам это казалось нормой. Мы обе знали, каково это – когда тебя «выбрали», а не просто родили.

Я всегда знала, что во мне есть что-то дикое. Кэролайн любила кукол, а меня тянуло к деревьям. Я каждый день забиралась на старую яблоню в глубине сада и сидела на самых высоких ветках, нюхая морской воздух. В школе мне бывало трудно сосредоточиться: мысли прыгали, как воробушки, но на улице, вскарабкавшись на дерево, я успокаивалась.

В любом случае, решила я, не каждой девочке доводится стать звездой сказок, которые ей рассказывают перед сном, закрывать глаза и слышать шелест совиных крыльев и возню ежей в сухих листьях, оставаясь при этом в своей уютной кроватке. Другие девочки не могут смотреть на стены своей спальни и видеть лес, как Макс из книжки «Там, где живут чудовища». Других девочек, в отличие от меня, никто не обнаружил, как редкий вид бабочек. Сильви – имя французского происхождения – значит «лесная». Так что мне по-детски нравилась моя личная история про найденыша. Вот только я не понимала, почему мамин голос во время рассказа становился хриплым и почему, когда я задавала ей вопросы, в воздухе искрило от напряжения.

Когда мне было лет девять, все изменилось. В школе была перемена, шел дождь, капли стучали по гофрированной крыше навеса, под которым мы играли на улице. Почему-то я решила, что сейчас самое время поделиться историей своего появления на свет с Донной – мы с ней не особенно-то дружили, – которая стояла рядом со мной, вся такая с блондинистыми косичками, и хвасталась своим игрушечным пони. Глаза Донны широко раскрылись: «Значит, ты была не нужна своей настоящей маме и она бросила тебя умирать?!» Я растоптала ее пони. Но и мне досталось. В тот вечер я сказала маме, что больше не хочу слушать эту сказку на ночь. (Никогда не забуду, с каким облегчением она на меня посмотрела.) И на яблоню я больше никогда не забиралась. Я достала свою единственную куклу, давно заброшенную в ящик с игрушками, расчесала ее склоченные волосы, завязала их розовыми ленточками и нарядила ее в красивое платьице, чтобы она была аккуратной и блестящей, а не дикой и лесной. Из себя я тоже вытравила лесные замашки. И сказала себе, что та часть жизни, которую ты не помнишь, не считается.

В моем первом настоящем воспоминании – в том, которое подкреплено зернистыми фотографиями с тенями от пальцев и обязательными красными глазами, – я сижу на мокром пляже, а папа, наклонившись, ковыряет песок лопаткой. Кэролайн хватается за его волосатые плечи и визжит от восторга. Мама одета в крошечное вязаное бикини, украшенное свисающими бусинами, с бюстгальтером, похожим на два треугольных сэндвича, и держит в руках большой черный фотоаппарат, который я обожала. По моей руке стекает тающее липкое мороженое. Мне три года. Сильви – я – только что начала свое существование.

Но меня все еще терзает страх. Вдруг есть другая я, спящая где-то внутри, как молодой зеленый орех в скорлупе? Вдруг мой мозг способен заглянуть еще дальше, если я ему позволю? В эту пустоту между моим рождением и моментом, когда меня нашли? А Кэролайн? Вдруг она тоже что-то помнит? Даже если не хочет помнить. А она не хочет. Никогда не хотела. Она боится прошлого еще больше, чем я, что уже о многом говорит. Мы дали друг другу клятву. На мизинчиках. Мы сестры. Сильные и верные. Не жертвы.

Я однажды читала, что гиппокамп, где хранятся воспоминания, в младенческом мозге развит не до конца. Но миндалевидное тело, отвечающее за эмоциональную память, уже работает. И это меня тревожит: что, если память связана скорее с воспроизведением, чем с хранением? Что, если первые воспоминания все еще хранятся где-то там, в мозгу, как непрочитанные книги в недрах подземной библиотеки? К счастью, чаще всего, если я пытаюсь представить, как меня бросили, я будто смотрю в глыбу серого льда. Ничего нет, только лед. Только в редкие дни, рваные, крошащиеся, вот как в последнее время, после большого шока – а решение Энни оставить ребенка для моего мозга сродни землетрясению, – начинают проявляться какие-то очертания, даже не воспоминание, а что-то другое, нерассказанная история, которую я каким-то образом чувствую, но не могу описать словами.

И особенно сильно я чувствую ее сейчас, пока мы с Энни выползаем из морской пены.

– Ты цела? Точно? – Я помогаю ей встать.

Она потрясена. Мы обе оказались не готовы к налетевшей сзади волне. Мы промокли до нитки. Песок в волосах. Песок во рту. Но могло быть и хуже. Я встревоженно оглядываюсь через плечо. Волна откатилась обратно, превратившись в тонкий пенный язычок. Но я чувствую, что где-то в море уже есть ее старшая сестра, пульсирует в темноте, набирает силу и катится к берегу. На ум тут же приходит ждущая нас в доме папка с газетными вырезками, которую моя мать прятала все эти годы. Прямо как эта волна – энергия, бегущая сквозь материю, готовая вырваться наружу.

21 Рита

21

Рита

НУ ВОТ, ОПЯТЬ. Плач, который Рита уже слышала чуть раньше вместе с Робби. Ее сердце начинает биться чаще, отстукивая дробь, как будто ее тело уже знает что-то, чего не знает мозг. Назад дороги нет. Под куполом огромного тиса она останавливается и прислушивается. Ничего. Может, показалось. Поцелуй выбил ее из колеи.

Она, разумеется, оттолкнула Робби. Большая, невзрачная Рита не годится для танцев, но пообжиматься – сойдет! Она добежала до дома, где услышала от Джинни, что Гера еще не вернулась. Можно было предположить, что она у костра, но Рита ее там не видела, когда проходила мимо, а время уже слишком позднее для прогулок в одиночестве. На ум тут же пришел Фингерс. Это все по ее недосмотру. Нельзя было оставлять детей одних с Джинни… Ребра стискивает тревога.

Рита останавливается на развилке: к поленнице или к речке? Налево. Гера обожает эту речку. Рита продолжает путь, ускоряя шаг. Где же она?

Пахнет дождем. Рита складывает руки рупором.

– Гера?

– Я здесь, – доносится ее голос.

Прищурившись, Рита всматривается в темноту. Да, вот она, негодница. Слава богу. Но почему у нее на коленях кукла?

Гера восторженно манит ее к себе.

– Что происходит? – Рита кидается к ней. Младенец? Здесь? Она трогает малышку. Живая. Но лоб холодный, как пластик. – Где ее мать? С девочкой что-то случилось? Господи, давай ее мне. Скорее, скорее.

Малышка крошечная, хрупкая, не старше нескольких недель и почти ничего не весит. Ее пальцы побелели на кончиках, как будто под ногтями скопился холод, а лицо все в укусах насекомых. Рита мягко поглаживает воспаленную щечку, стараясь немного унять зуд. Малышка хнычет, задумчиво глядя на губы Риты, будто ожидая каких-то объяснений, которые помогут понять, что происходит и что ей нужно сделать, чтобы выжить. Рита прячет девочку под кардиган для тепла, укутывая ее шерстяной тканью, как одеялом, и придерживая ее под спину ладонью.

– Гера, что это за…

Гера начинает бормотать. Какие-то небылицы про малышку, оставленную на пне.

– Вот, смотри.

Рита верит ей, только увидев помятую записку, которую Гера достает из кармана. Пакет с детскими вещами. Такая жалкая горстка запасов. Как-то совсем по-диккенсовски.

– Господи. – Она поглаживает малышку по спине подушечкой большого пальца, с облегчением чувствуя, что та постепенно согревается. – Ты уверена, что поблизости никого нет?

Гера качает головой:

– Я искала.

Рита отодвигает кардиган и смотрит в широко раскрытые черно-синие глаза малышки. Ее уязвимость задевает что-то в душе Риты. Словно тянется какая-то мышца, словно открывается вентиль. Даже искусанная и замерзшая, малышка очень красива. Совсем не из тех сморщенных младенцев, что похожи на Уинстона Черчилля. Сейчас она молчит, как будто ей только Риты и не хватало.

– Надо было сразу позвать взрослых, Гера, – с укором говорит она.

– Я боялась, что меня отругают. – Гера не упоминает о том, что дома не было взрослых, кроме Джинни. Рита тоже молчит.

С неба начинают сыпаться крупные капли.