Голова, несмотря на очередную бессонную ночь, работала на удивление ясно. Даже слишком ясно. Так, будто меня настигло какое-то неведомое доселе просветление. Тело казалось легким, почти невесомым. Сегодня я доберусь до «клиники», и никто не сможет помешать мне.

Вскоре вернулась Ха Енг. Притворяясь спящей, я слышала, как скрипели ступени и хлопали двери других ханоков. Все они здесь.

Мне повезло: рухнув на матрас, моя соседка немедленно забылась. И хотя глаза ее по-прежнему были открыты, она так сопела, что было ясно – сектантский обряд, растянувшийся на полночи, отнял у нее все силы.

До гонга оставалось не больше часа, медлить было нельзя. На цыпочках я вышла из ханока и остановилась на крыльце. Портрет висел на прежнем месте. Приблизившись, я повязала на него скроенную из обрывков черной футболки траурную рамку. В Корее они обычно надеваются сверху фотографии умершего, крепясь за два верхних угла. Венчает рамку небольшое украшение-плюмаж.

У меня рамка получилась так себе: вместо плюмажа странное узловатое нечто, но выглядело правдоподобно. Я усмехнулась про себя: «Посмотрим на их реакцию!»

Затем, стараясь двигаться как можно тише, я поспешила в прачечную. «И как я сразу не подумала о хлорке?» Мучилась в душевой, терла руки жесткими щетками, когда средство было под рукой. Я полила кисти едким раствором, и не прошло и минуты, как краска начала потихоньку слезать. Бедные мои ручки: кожа горела огнем! Хорошо, что в аптечке, которую Катя забыла, переезжая в другой ханок, была мазь от ожогов. Я намазала кисти толстым слоем, и боль мало-помалу стихла. Мне даже удалось вздремнуть, перед тем как послышался гонг. Точнее, я провалилась в сон в тот самый момент, когда моя голова коснулась подушки.

День седьмой

День седьмой

От гонга я подскочила как ужаленная. Ха Енг нехотя выбиралась из-под пледа, потирая сонные глаза. Под ними легли черные тени, само лицо казалось бледным. Она смертельно устала и не выспалась. Будет отлично, если с остальными то же самое!

А вот я была напряжена как струна. Ни тени усталости, сомнений или страха. Я в осаде, вокруг враги, но другого выхода, кроме как спастись, у меня нет. Потому что ради сестры я не могу сдаться.

Как и ожидалось, сомнамбулический вид собравшихся в центре лагеря бросался в глаза даже сильнее обычного. Они не замечали и друг друга, не то что портрета. Даже Джи Хе казалась вялой. Она – всегда и везде первая – на этот раз появилась на площадке последней. Пошатываясь, словно пьяная, подошла она к портрету и отвесила поясной поклон. Как вдруг…

Не выдержав и положенных пары секунд, тело ее взметнулось вверх. Еще мгновение ушло на то, чтобы она поверила в то, что видит. Затем, рванувшись к портрету разъяренной кошкой, она одним рывком сорвала рамку. Сжав в кулаке мою разодранную футболку, Джи Хе обернулась к нам.

– Кто это сделал? – прошипела она.

Все уставились на нее, выпучив глаза. И я, конечно, тоже. Переигрывать не стоило, поэтому, наблюдая за остальными, я старалась делать как все. Все разинули рты.

– Кто это сделал? – повторила Джи Хе, чеканя слова.

Никто не признавался. Повязать траурную ленту на фотографию мертвого – значит выказать уважение, но, если человек живой, подобное означает не что иное, как пожелание ему скорейшей смерти.

Катя застыла, зажав рот рукой. Чан Мин выпучил глаза так, что они, казалось, вот-вот лопнут. Тэк Бом стоял неподвижно: даже жевать и дергаться перестал. У Ха Енг и Мин Ю лица вытянулись, так что челюсти впору было подвязывать. Да Вун то и дело щурила свои разрезанные операцией глаза и моргала быстро-быстро, как будто старалась «развидеть» то, что предстало перед ними. Ан Джун вперил затуманенный взор в бесконечность. Юнг Иль и Тэк Бом потупились. И только Ю Джон – я ясно видела это – посмеивался. И смотрел на меня. «Прекрати улыбаться, она ведь на тебя подумает!» – кричал мой ответный взгляд, но было поздно.

– Ю Джон, после церемонии ко мне на пару слов! – выпалила Джи Хе.

Я прикусила губу. Меньше всего мне хотелось подставить его под удар. «Ну кто тебе мешал сдержаться?» – мысленно спрашивала я его, но не могла прочесть в его взгляде ответа. Его глаза сияли так, будто он готов был вот-вот прыснуть со смеху. Но, к счастью, Джи Хе сделала знак Кате продолжить церемонию. Она направилась к портрету, следом шел Чан Мин, а за ним Ю Джон. Он кланялся как обычно, без тени наигранности, но его лицо… Этот ехидный взгляд и сдавленные смешки: любой бы решил, что это он повесил на портрет злосчастную рамку.

Замыкая церемониальное шествие, я на мгновение задержала глаза на лице Пастора. Оскал, а не улыбка и плотоядный взгляд. В Корее говорят: «Взгляд голодного паука сам по себе ядовит». Точнее не скажешь. Сегодня выражение его лица казалось таким же, как в первый день. Конечно, все перемены в нем – странная игра света и тени. Не раз вглядываясь в черты на портрете днем, я видела одно и то же. Только по утрам, в неверном свете фонарей, его лицо как будто менялось.

Своей сегодняшней проделкой я не только разбила привычный сектантский уклад, но еще и узнала наверняка: Пастор жив. До сих пор я не могла быть уверена даже в этом. Мне вспомнились слова, сказанные однажды Ха Енг: «Мой отец тяжело болен, а я не могу помочь». Если бы я только знала тогда, о ком она говорит!

Пастор был жив, но сильно болен и находился, конечно, в «клинике». А мы – его дети – собраны здесь не иначе как для того, чтобы помочь ему излечиться. Ю Джон говорил, что мы с сестрой – лекарство, и теперь я понимала, что нужны мы, скорее всего, как доноры. Доноры крови – самое вероятное. Повязка, которую я видела на руке Кати, подтверждала эту догадку: сестра вполне могла сдавать кровь.

Моя новая теория подтверждалась и тем, что другие сектанты, посетившие «клинику» до нас, побывав там однажды, больше туда не возвращались. Катя же ходила раз за разом вот уже несколько дней подряд. Похоже, именно ее кровь подошла Пастору. До меня очередь так и не дошла. А ведь интересно, его ли кровь течет в моих жилах.

Я вспомнила о том, как валялась на нашем крыльце, порезав себе руки, Су А, как угощала меня ядовитыми ягодами Ха Енг… Видимо, известие о том, что они не смогут помочь Пастору, заставило их сознание помутиться. Теперь и ненависть Чан Мина нашла объяснение: он завидовал нам с сестрой с самого начала, а все потому, что и сам не подошел как донор.

С Ю Джоном тоже, кажется, стало яснее: возможно – и даже наверняка – я нравлюсь ему так же, как и он мне. От одной мысли об этом все внутри наполнялось теплом, но ему суждено было раствориться в холоде, окутавшем меня вместе со следующей мыслью: он мой брат. Целуя меня, он, похоже, забыл об этом. Или предпочел забыть. Его перекошенное отвращением лицо… Теперь я понимала его. Влюбился в сестру. И мучается теперь так же, как и я. В горле комом встали слезы. Нельзя думать об этом! Нельзя раскисать!

Но заставить себя не думать о Ю Джоне было непросто. Как бы я ни старалась переключиться на другое, даже более важное, мысли возвращались к нему. Когда я уеду отсюда, забыть его будет проще. Должно стать проще…

Я мялась под дверью административного корпуса, делая вид, что ожидаю аудиенции Джи Хе, но на самом деле это было лишь вторичной целью. Я хотела знать, что грозит Ю Джону.

– Ты это сделал? – взвизгнула Джи Хе так, что деревянные стены дрогнули.

– Да, – послышался голос Ю Джона.

«Что ты несешь? – мелькнуло в голове. – Совсем двинулся!»

– Зачем? – Голос Джи Хе словно окаменел.

– Ему недолго осталось. Все это знают. Так почему бы…

Его слова оборвал хлесткий звук пощечины. Потом еще и еще раз.

– Не думай, что он не узнает, – прошипела Джи Хе.

– Он знает, – в голосе Ю Джона все еще звучала смешливость.

– Будь моя воля, я бы вышвырнула тебя отсюда!

– Нуним, у вас ее нет.

Молчание, и я, услышав приближающиеся за дверью шаги, едва успела соскочить с крыльца. Ю Джон вышел, не попрощавшись, и, не взглянув на меня, двинулся прочь. Выждав пару секунд, я постучала и, не услышав ответа, вошла.

Джи Хе сидела за столом бледная, с всклокоченными волосами. На ее лице читалось: «Час от часу не легче!» Но я ведь и явилась только для того, чтобы облегчить ее страдания.

– Онни, я знаю, что на сегодняшний вечер еще не запланирован мастер-класс, – залепетала я, будто ничего не случилось. – Я виновата, что до сих пор не успела с докладом, но чувствую, что мне как новичку нужно больше времени, чтобы сделать все достойно. И вот… Я могла бы устроить сегодня мастер-класс по русской кухне. Я приготовлю на всех и расскажу, что и как делается. Мне так хочется, чтобы ребята узнали побольше о стране, где я родилась.

Мне самой было тошно от приторного звука собственного голоса, но я не зря старалась. Джи Хе, до сих пор безразлично глядевшая мимо меня, вдруг встрепенулась, словно сбросив наваждение.

– Прекрасная идея, Рая, – ответила она вполне добродушно, – спасибо тебе за эту инициативу и за вклад в жизнь общины.

Она казалась искренней, и мне вдруг стало жаль ее. Бедняжка, крутилась днями и ночами, чтобы укрепить связь между детьми основателя секты. А его наследники все как на подбор ненавидят друг друга, да и его тоже. Весело, в общем.

Вернувшись в ханок, я обнаружила, что порог вновь утыкан иглами, но на этот раз даже не разозлилась. Плевать на все, пусть делают что хотят! Кто бы ни развлекался таким образом, он здорово отстал от жизни и, похоже, не понимал, что меня этой ерундой не проймешь. Теперь, когда я знала гораздо больше, чем еще сутки назад, действовать надо было быстрее, не отвлекаясь на всякие пустяки.