Они появились на кухне, и мама изменилась в лице. Их было трое. Папа властным тоном (иногда он это умеет) велел мне отправляться в коллеж, но… не мог скрыть растерянность. Главное для него сейчас было удалить меня из дома. Я подчинилась. Ничего другого не оставалось, особенно при полицейских. Я не стала спорить. Встала и ушла. Ноги меня не несли. Я не поднялась на второй этаж, не почистила зубы, не смогла пройти мимо комнаты Фло, сказать ему: «Внизу творится что-то не то, но ты не волнуйся». (Вряд ли мне бы понравилось, если бы меня разбудили такими словами, а папа с мамой наверняка выдали бы свое классическое: «Занимайся своими делами!»)

Я сдернула с вешалки пальто под пристальными взглядами агентов и выскочила на улицу. Меня затошнило, чуть не вырвало. У дома, рядом с полицейскими тачками, стояли другие полицейские. За кем они приехали? За моей мамой? Но почему их так много? Она ведь не преступница какая-нибудь! Разве можно забирать одного из родителей от детей?

Я весь день мучилась вопросами. Весь день думала об одном и том же. Не могла собраться. Преподы заметили и высказались. Не очень-то это хорошо с их стороны, но все ребята видели, что я не в порядке, и весь день лезли с вопросами, переглядывались, как будто спрашивали: «Наверняка что-то случилось, но что?» Я старалась держаться, но выходило плохо… Артистка из меня никакая (хотя я, как тебе известно, занимаюсь в театральной мастерской).

Так всегда бывает: хочешь, чтобы время прошло быстро, а оно ползет как черепаха. Весь день я мечтала вырваться из коллежа и вернуться домой. К Фло и родителям. Чтобы все снова были вместе, как обычно по вечерам, пусть даже мы не всегда веселимся.

А еще я весь день сомневалась. По наитию. Как будто знала, что одно место за столом во время ужина останется свободным. Как будто уже понимала…

Я вспомнила пропавшую с курсов йоги. Больше не «пропавшую». Ее нашли. Мертвую. (Я вчера узнала от мамы, и в коллеже все только об этом и говорили.) Семья надеялась, что она жива, но вышло иначе. Наверное, им было бы легче считать ее исчезнувшей навек, но живой. Бр-р, ужас!

Ладно, короче: не понимаю, как это может быть связано с моей матерью. Она была едва знакома с несчастной. И потом, это же моя мама! Уж я-то ее знаю, она не преступница и не могла такое сотворить. Моя мама! Она совсем другая, для нее нарушить закон просто немыслимо… Да она дорогу переходит только по подземному переходу или по зебре, дождавшись, когда загорится зеленый свет, и скорость никогда не превышает, если ведет машину… Не понимаю, что им от нее нужно… Судя по утренней «высадке десанта» и серьезным лицам, полицейские заглянули не чайку попить. Все гораздо серьезнее. Как будто они ее подозревают. Считают, что она замешана. А ведь… Стоп (я повторяюсь).

Когда я вернулась, меня встретила бабуля. Она изо всех сил изображала, что это нормально, но в ее присутствии вечером на неделе нет ничего нормального! Она обняла меня, как будто хотела утешить, потом сказала: «Твой отец вернется поздно, он попросил меня приехать». Я с трудом сглотнула, хотя «вернуться поздно» – это все-таки вернуться. Но бабуля Жо ни слова не сказала о маме, как будто не решалась, а я должна была все понимать. Что понимать? Я спросила: «Где мама?» Бабуля опустила глаза, пробормотала: «Она все еще в комиссариате», – и снова попыталась меня обнять, но я уклонилась. Мне нужны были не жесты, а слова. Объяснения. Я хотела, чтобы меня успокоили, но поняла, что Жо на это не способна. Поняла главное: сегодня вечером, за ужином, родителей со мной не будет. Потом я рванула вверх по лестнице, чтобы расплакаться в своей комнате, и выудила тебя из стопки прошлогодних тетрадей. Думаю, что теперь буду писать чаще.

Жозетта

Жозетта

Моя дочь содержится под стражей в полиции. Я говорю «дочь», как будто она у меня одна, а ведь это не так. Старшая, Катрин, живет рядом со мной, ей тридцать семь, она замужем за Марком, у нее двое чудесных детей – Анаис и Флориан. Младшей, Натали, двадцать восемь, она специалист по вопросам питания, живет в Гренобле, не замужем.

Ну вот, Катрин задержана. Как такое возможно? Не знаю, что у полицейских есть на нее, но людей вряд ли лишают свободы, не имея хотя бы минимум улик! В любом случае наверняка произошла ошибка. Катрин и арест – что за абсурд! Случившееся не может иметь отношения к убитой женщине. То, что они занимались вместе йогой, – простое совпадение. У меня кровь стынет в жилах, как подумаю, что жертвой могла стать моя девочка. Марк позвонил мне во второй половине дня, совершенно потрясенный, сказал только: «Катрин задержала полиция, меня вызвали на допрос. Сможете приехать после школы? Боюсь, я вернусь поздно», – и повесил трубку. Я не успела задать ни одного вопроса и едва не уронила телефон. Села, чтобы подумать, привести мысли в порядок, осознать случившееся. Моя дочь под арестом. Я повторяю себе эту сюрреалистичную фразу, чтобы она отпечаталась в мозгу, угнездилась в голове. Получается плохо: это не вяжется с реальностью, это не моя дочь. Катрин. Неужели они не понимают, как сильно заблуждаются? Это же Катрин! Женщина, приличная во всех отношениях. Хорошая женщина. Прекрасная жена, образцовая мать, преданная своей семье. Она достойный член общества, участвует в работе гуманитарных организаций. У нее есть стиль и благородство. Не стану утверждать, что у моей дочери нет недостатков, конечно есть, как у всех! У Катрин изменчивый характер (гормональный фон!), она легко выходит из себя. Только и всего. Она не состоит на криминалистическом учете. Ничто не оправдывает нелепого ареста.

Я попробую успокоить детей, смягчить потенциальную серьезность двойного происшествия дня (задержание матери плюс допрос отца). С малышом Флорианом легче, а вот Анаис далеко не наивна. Девочке тринадцать, она умна, и хотя ей, как и мне, неизвестны повороты, механизмы и пружины юридических процедур, она прекрасно понимает: не стоит ждать ничего хорошего.

За ужином я постаралась их побаловать – приготовила мои фирменные ракушки с ветчиной и грюйером (сыра положила много!). Флориан любит, когда расплавленные нити тянутся за вилкой. Я все время повторяла: «Это ошибка, ее отпустят». У полицейских ничего на нее нет, это ясно. Она выйдет на свободу. Потрясенная, но очищенная от всех подозрений. Анаис качала головой, соглашалась: она, как и я, верит в невиновность матери, но боится юридической ошибки.

Мы обе и подумать не могли, что случившееся как-то связано с телом, найденным на болотах. Простое совпадение: Катрин и Марка допрашивали по другой причине, в связи с другим делом, не имеющим отношения к убитой женщине…

Мы отправили Флориана наверх, сказав, что он может почитать в постели, а сами сели смотреть новости, еле сдерживая утробный страх. Информация не заставила себя ждать: «В рамках расследования убийства Беатрис Лансье полицией задержана женщина, также был допрошен ее муж». На экране появилось изображение Тасдонских болот: полицейские автомобили на месте происшествия, соседи жертвы, которые в один голос хвалили покойницу. Одна женщина лепетала, утирая слезы: «Этого не может быть, просто не может быть… Что за монстр на такое способен?» Анаис повернулась ко мне с опрокинутым лицом. «Твоя мама не монстр! Она этого не делала, слышишь?» – безапелляционным тоном произнесла я и вдруг осознала, что наставила на внучку указательный палец, словно грозила девочке, как одному из обвинителей Катрин…

Я с ума сойду…

Если с Катрин не снимут обвинений и не выпустят, я точно лишусь рассудка.

Марк

Марк

К 22:00 я наконец вернулся домой. В состоянии стресса, опустошенности и усталости, каких никогда не испытывал. У меня нет сил описывать теще этот запредельный во всех отношениях день. Уже поздно, остаться ночевать она не хочет, пусть поскорее уедет. Мне нужно прийти в себя. Я произнес одну фразу: «Катрин задержана по делу о покойнице с болот». Она вскрикивает, стонет, и я говорю, что уверен в непричастности жены к убийству…

Прямо перед уходом Жозетта сообщает, что о деле говорили по телевизору, в том числе об аресте Катрин и моем допросе. С самого утра я как будто стал персонажем сериала, который теперь выставлен на всеобщее обозрение в почти прямом эфире. Мы попали в эпицентр происшествия и играем главные роли. Такова наша новая реальность, соседствующая с вымыслом, копия, опасно имитирующая подлинную жизнь. Я пытаюсь представить жену в тюремной камере. Хорошо бы оказаться рядом… но это запрещено процедурой. Я хотел бы подставить ей плечо, держать ее за руку, успокаивать. Не знаю, что конкретно есть у полицейских на Катрин, но уверен: она ничего не делала! Меня пугает вмешательство журналистов. Я думаю о Катрин, о моей работе, о школе детей. Что бы ни натворила Катрин, нам придется столкнуться с невообразимыми трудностями.

Ладно… Нечего разнюниваться, нужно взять себя в руки – и я пытаюсь: наверняка произошла ошибка, Катрин завтра отпустят. Рано или поздно наша жизнь войдет в прежнюю колею. Они найдут истинного виновника, убийцу с ножом. Катрин не могла этого сделать! Я как будто сплю и вижу дурной сон. Сыщики хоть присмотрелись к ней? Много они встречали женщин-убийц, вооруженных ножом, с маникюром и дорогой укладкой? Смех сквозь слезы…