Не знаю как, но я должен буду справиться, хоть и не готов и не знаю, что делать: все случилось слишком неожиданно. Неизбежные трудности тяжелым грузом ложатся на плечи.
Анаис
Анаис
Повторяю, чтобы осознать: мама не вернется. Папа сообщил нам вчера вечером, перед ужином. В детали не вдавался, может, не знал, а может, специально! Он сказал: «Мама сегодня вечером не вернется… И завтра тоже… Они решили поместить ее в тюрьму. Неизвестно, когда она выйдет, но мы делаем все, чтобы доказать ее невиновность. Она невиновна, можете в этом не сомневаться. Вы ведь знаете свою мамочку». Фло спросил: «А что она сделала?» – ему явно не все было понятно. Папа посмотрел на меня, призывая не вмешиваться, и объяснил: «Полицейские думают, она сделала большую глупость…» Ничего себе «глупость» – убить человека несколькими ударами ножа… Мне хотелось хихикнуть, но я сдержалась. Вообще-то, смешного мало. Фло еще совсем малыш, его необходимо защищать. Потом он раскапризничался: «Сегодня Мардигра 3, кто спечет блины, раз мамы нет?»
Мы с папой понурились, нам было лень возиться, но Фло ударился в рыдания, пришлось уступить – вопреки папиным принципам – и напечь ему блинов. Чтобы утешить. Пусть ему кажется, что наша жизнь не изменилась, не рухнула в одночасье и мы будем жить, как жили. Мы станем разыгрывать комедию счастья для моего брата, уж постараемся, при нем будем носить маски. Ничего, потерпим. Как сегодня вечером. Фло снова расплакался, когда пришлось укладываться спать без любимой мамочки, но потом мы с папой немножко поговорили. Он рассказал о нанятом адвокате (лучшем, разумеется!). «Не волнуйся, милая. Мы ее вытащим: твоей матери не место в тюрьме». Я заплакала. Думала о маме, пыталась представить ее в камере, жутком месте, рядом со страшными арестантами. Да, моей маме нечего делать в тюрьме. Она не убийца.
Марк
Марк
Случается, после тяжелой ночи утро начинается плохо и день продолжается не лучше, так что хочется сунуть голову под холодную воду или нырнуть и утопиться. Я не ожидал, что мы так быстро окажемся «под обстрелом», что нас начнут обсуждать. Я говорю «нас», хотя судачат о Катрин, но мы семья и тесно связаны друг с другом. У меня есть неприятное ощущение, что в тонкости никто вдаваться не будет. Люди решат: «Все они одним миром мазаны». Я не был готов к статье в La Charente libre, напечатанной на первой полосе с единственной целью – держать читателей в курсе самых свежих подробностей. Автор назвал нашу фамилию, лишив нас анонимности и превратив в комедийных персонажей.
Я перечитал статью как минимум три раза и поспешил спрятать газету, услышав шаги спускающейся к завтраку Анаис. Она здоровается мрачным тоном, глаза у нее опухли от слез. Моя дочь не понимает, что происходит, она тоскует по матери. Нелегко быть одной, особенно при таких обстоятельствах. Боюсь думать, что ее ждет в коллеже после выхода статьи: газету продают по всему городу. Нужно ее предупредить. Нельзя делать вид, что все в порядке. Не в порядке, это наша реальность, а я чувствую себя бессильным, не способным защитить дочь.
– Мне нужно тебе кое-что сказать, Анаис…
Анаис
Анаис
Когда отец называет меня Анаис, а не «моя дорогая» или каким-нибудь другим милым прозвищем, это всегда дурной знак. Так бывает, если он чем-то недоволен или случилось что-то серьезное. Я бы предпочла первое… Лучше бы я провинилась!
Но случилось другое… наша фамилия попала в газеты. Мерзость ужасная! Моя мама ни в чем не виновата, ее выставляют убийцей, а теперь все узнают, что она в тюрьме. Мало того, что я боюсь за нее, теперь придется пережить худший стыд в жизни.
Хочу улететь с Земли, немедленно, или закопаться в землю, как дождевой червь, или впасть в спячку на несколько месяцев, как медведь, чтобы обо мне все забыли. А главное – забыли о моей маме. Оставили в покое ее и меня. В покое.
Она НЕ-ВИ-НОВ-НА, будьте вы все неладны!
Жозетта
Жозетта
Катрин в тюрьме. Три не сопрягающихся друг с другом слова.
Я никогда в жизни не думала, что доживу до такого.
Как это с нами случилось? Хочется задать вопрос дочери, пусть бы объяснила. Не могу поверить, что она совершила подобное. Это невозможно. Так откуда взялись подозрения в ее адрес? Сегодня вечером, после встречи с адвокатом, Марк будет знать больше. А пока я трясусь от страха. И очень волнуюсь за внуков.
Сегодня я приехала провести с ними день. Пока их мать отсутствует, буду проводить с ними все среды. Пока все не утрясется. Марк попросил помочь меня, няню Мартину. Это нормально. Наша семья ранена в сердце, и мы должны сплотиться. Особенно теперь, после публикации треклятой статьи. Фамилия запятнана. Бедный Марк, несчастные дети… Надеюсь, журналисты не выставят их жизнь на всеобщее обсуждение в своих помойных газетенках или по телевизору. Это было бы ужасно. Надежда, впрочем, слабая: Марк только что сообщил, что один писака караулил его у работы, а он ведь еще не встретился ни с руководством, ни с персоналом. Ни стыда ни совести у журналюг, им бы только шум поднять: то есть разрушить семью. Наш мир – гадкое место.
Анаис была в прострации и всю вторую половину дня провела в своей комнате. Я не решилась выйти погулять с Флорианом – не хотела оставлять девочку одну – хотя это чистый идиотизм, ведь на лбу моего внука не написано: «Флориан Дюпюи». И мы остались дома. Малыш смотрел мультики, а я пекла для него печенье.
Он с удручающей регулярностью спрашивает, когда снова увидит мамочку и все ли с ней в порядке. Что отвечать? Я пытаюсь успокоить внука, а чтобы отвлечь, прошу что-нибудь нарисовать и обещаю: «Скоро ты сможешь подарить эту картинку маме!»
В голове роятся вопросы… Когда я увижу Катрин – дочь, которую у меня так жестоко отняли?
Тяжко не иметь о ней известий. Похоже, это нормально: поначалу посещения запрещены, звонки тоже. Надолго? Неизвестно. В довершение всех несчастий ее отвезли в Сент! От Ла-Рошели час пятнадцать езды, около ста километров. Беда… Адвокат уже пообещал Марку, что сделает запрос на свидание с Катрин. У меня до сих пор не укладывается в голове, что я увижу дочь и поговорю с ней в тюрьме, в помещении для свиданий. Заранее становится дурно. Хуже всего, что детям придется пройти через это испытание! Не прощу правосудию, что наказывает нас, без вины виноватых.
Натали
Натали
Она это сделала.
Я твержу это себе со вчерашнего дня. С того момента, как позвонила мама и сообщила новость.
Анаис
Анаис
Я писала сегодня утром и теперь снова берусь за перо. Между делом сходила в коллеж. Без всякого желания. И среди одноклассников, конечно же, нашелся кое-кто (точнее одна, решившаяся заговорить со мной на перемене), чей отец или мать привыкли читать за завтраком газету… Селия задала вопрос как бы между прочим. Отвела меня в сторонку – сама тактичность. Упомянула статью милым тоном (мол, «я всем сердцем тебе сочувствую»). Мне хотелось бы от всего отпереться и исчезнуть, но я сказала: «Произошла ошибка, это не она». Селия встречалась с моей мамой, и я уверена, что она тоже не считает ее убийцей. Селия вроде бы согласилась со мной, положила руку мне на плечо, как будто хотела подбодрить, а потом вернулась к своей банде, пообещав напоследок: «Я никому и словечка не скажу!»
Сладкие обещания… Я уверена, она собиралась поинтересничать, поважничать («я знаю, а вы нет»), чтобы ее упрашивали поделиться, а она бы многозначительно молчала, а потом выдала громким шепотом, сделав «страшные глаза»: «Тсс, это секрет, но так и быть – расскажу…» Вижу эту сцену, как наяву. В конце перемены на меня уже пялились, кто-то косился, другие провожали взглядами. Мне чудились шепотки. Я не страдаю паранойей, но уверена: слухи начали распространяться.
Я больше никогда не заговорю с Селией.
Марк
Марк
Мэтр Дерикур принимает меня в своем кабинете с часовым опозданием. Мне бы и в голову не пришло укорить адвоката… Ведь он потрудился отправиться в Сент сегодня, во второй половине дня, чтобы провести первый разговор с Катрин.