Я взял дискету и спустился с ней вниз.

— Вот, возьмите…

Он принял ее, небрежно сунув во внутренний карман пиджака. Постоял, задумчиво покусывая губы. Наконец произнес:

— Ну, прощай. Правда, руки тебе не подам, не обессудь.

— Может, оно и к лучшему, — ответил я. — Иногда тебе протягивают руку, и, пожимая ее, ты обречен протянуть ноги… Прощайте, Михаил Александрович!

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Осенью одна тысяча девятьсот девяносто пятого года, получив очередной отпуск, я улетал с законной женой Ингред в Берлин, оставив квартиру в Куинсе на попечение мамы.

Вылет задерживался, мы бесцельно шатались по зданию аэропорта, навещая то бар, то ресторан, но вот, наконец объявили посадку, и мы прошли в самолет.

Со взлетом тем не менее пилоты не спешили; стюардессы, разнося лимонад, объясняли публике, что на терминале возникли некоторые технические затруднения, однако вот-вот, и мы тронемся через океан в Европу.

Тем временем в проходе появились полицейские, в чьем плотном сопровождении, выставив впереди себя закованные в наручники кисти рук, на воздушное судно проследовал молодой человек с продувной физиономией, курчавыми взлохмаченными волосами и в очках, одно стекло в которых было треснутым. Одного взгляда на человека мне было достаточно, чтобы признать в нем бывшего российского соотечественника.

Полицейские усадили его на свободное место, с края прохода, неподалеку от меня.

— Снимайте браслеты, волки смрадные, — услышал я родную речь.

Полицейские расстегнули наручники и удалились, предоставив пленнику относительную свободу.

Вскоре загудели, прогреваясь, движки — «боинг» готовился к взлету.

— Эх, выпить бы!.. — мечтательно и горько изрек соотечественник, оглядывая, крутя головой, потолок воздушного судна. Затем обратился ко мне на ломаном английском: — Мистер… прошу прощения… здесь пиво дают?

— У меня есть виски, браток, — отозвался по-русски я. — Налить?

— Какие вопросы, кореш?!

Я вытащил из портфеля бутылку, уловив напряженный взор Ингред.

— Ты чего? — спросил я ее.