— С днем рождения, Айлин.
— Спасибо. Правда, цветов тоже было достаточно.
— Не рада меня видеть?
Я поднимаю лицо и встречаю на губах Рамиса усмешку. Правда, только взгляд его по-прежнему серьезен.
— Рада. Очень.
Рамис наклоняется и целует меня в губы.
Подавшись ему навстречу, я опускаю упаковку с тортом на прилавок и отвечаю на поцелуй, а после — зарываюсь пальцами в его волосы.
Я очень хочу все обнулить.
Все, что было до этого.
Получится ли у нас? У меня?
Рамис перехватывает меня и несет на кресло. Усаживает в него, а сам идет к двери и закрывает ее на ключ. По пути берет два бокала для вина, вино и торт, будто бы всегда знал, где у нас находятся бокалы и вино исключительно для взрослых гостей.
— Будем есть торт вдвоем? — спрашиваю его.
— Да. Ты и я.
— Когда Селин узнает, что мы ели ее любимый торт, она придет в ярость.
— Селин знает, — с легкостью отвечает Рамис. — Как и о цветах, как и моем приезде. И она очень ждет меня. Но перед этим она попросила сделать тебя счастливой.
— И ты делаешь? — спрашиваю, скрыв свое большое удивление.
— Это ты мне ответь.
Рамис разливает вино по бокалам, а для торта приносит всего две вилки. И никаких ножей, чтобы порезать торт на кусочки. Все внутри протестует этому варварскому отношению к торту, но я пересиливаю себя и начинаю есть торт сразу вилкой. Пусть все идет не по планам и наперекосяк — в этом ведь и есть свое волшебство.
Позвонив соседке, я убеждаюсь, что ей не составит труда побыть с Селин еще час времени. Кажется, нам с Рамисом предстоит разговор, от которого пора было перестать бегать.
— Не знаю, с чего начать говорить, — признаюсь, прожевав кусочек вишневого торта.
— С того, о чем больнее, — закономерно отвечает Рамис.
— Тогда со смысла. Мы можем сколько угодно начинать все сначала, но реальность ужасна и такова, что мы несовместимы.
Рамис сжимает челюсти. Он понимает, какую тему я затрагиваю. Тему детей. Но он сам сказал начинать с того, от чего больнее. Я отгоняла эти мысли очень долго, но больше не могла.
На глаза моментально наворачиваются слезы.
В кармане вибрирует телефон, и Рамис неожиданно произносит:
— Для начала посмотри, кто звонит.
Я достаю телефон. Мне не звонили, это пришло сообщение. О погашении ипотеки.
— Что там? — почему-то внимательно спрашивает Рамис.
— Написано, что ипотека досрочно погашена. Это какая-то ошибка.
— Айлин…
— Нужно позвонить в банк и сообщить об ошибке…
— Айлин, не надо звонить в банк.
— Что? Почему?..
До меня не сразу доходит. И даже очень медленно.
Рамис смотрит на меня очень серьезно, а когда я понимаю, что это он закрыл мою ипотеку, то бросаюсь на него почти что с кулаками. И даже плачу.
— Что ты наделал?.. Так нельзя, я не просила, я не хочу быть у тебя в долгу!..
— Айлин, это подарок. Просто подарок. Успокойся. Ты у меня не в долгу.
Сжав мои кулаки, Рамис тянет меня на себя. И внимательно заглядывает прямо в глаза.
— Я хочу, чтобы ты не нуждалась. Эта квартира теперь принадлежит тебе. Вне зависимости от того ответа, который ты дашь мне сегодня.
— Ответа на что?..
— На нас с тобой. На переезд, на будущее, на семью. Это неизбежно. Просто послушай, Айлин.
В горле оседает ком. Болючий, болезненный. До слез. Я не замечаю, как начинаю плакать. Я злюсь. На себя, на прошлое, на Рамиса, на его вольность. На то, что он закрыл
Довериться ему снова — было очень страшно.
В этой боли я захлебываюсь. Рамис, отложив торт, переносит нас на веранду. Веранда была особенным местом в нашем кафе, которое почти всегда бронировали на недели вперед. Здесь были качели, большие окна, второй высокий этаж и яркий проспект впереди. Расположившись на груди Рамиса, я бросаю взгляд в небо. Ничего не вижу, только пелену и туман. И предстоящий разговор с Рамисом.
Поверить только: еще несколько часов назад в кафе было много людей и царило веселье, а теперь мы здесь одни и говорим о серьезном.
Рамис хочет поговорить. Он гладит меня по волосам и ждет, пока я приду в себя. Он терпелив и даже слишком, а я чересчур эмоциональна и подавлена. Но нам нужно поговорить. Здесь и сейчас.
Рамис поднимается с места, оставляя меня на качелях.
Сам опускается на пол и начинает разговор:
— Я не планировал детей. Вообще. Это к слову о нашей несовместимости. Но теперь у меня есть Селин, так с чего ты взяла, что меня волнует вопрос нашей несовместимости?
— Это ты сейчас так говоришь. А потом захочешь наследника. Селин ведь девочка.
— Айлин… — усмехается Рамис.
— Почему ты смеешься?
Я не вижу. Но слышу, как он улыбается.
Я не подаю вида, что мне тяжело об этом говорить, и спокойно продолжаю:
— Так мама говорила, — поясняю ему. — Мой отец постоянно ее винил, что она только девочку родила. И больше никого не смогла. Не думаю, что у нас что-то выйдет. Снова.
— Мне плевать, девочка или мальчик. Веришь или нет?
— Не верю.
— Может, дело тогда в этом? Что не веришь? — пытливо спрашивает Рамис.
Рамис выглядит совершенно спокойным, но голос его был натянут как струна. Кажется, этот разговор дается нам тяжело. Нам обоим.
— Выбрось напутствия матери, Айлин. Выбрось из головы все, что она тебе говорила. И жить будет легче. И у нас все получится.
— А если не получится? Если я уеду с тобой сейчас, а потом… Что потом?
— Я не могу дать тебе стопроцентную гарантию, что у нас все получится, — честно отвечает Рамис.
И мы замолкаем.
Ненадолго.
Никто не даст мне гарантий. Это риски, как и все решения, принимаемые в этой жизни.
— Ты не должен был делать мне больно, — говорю спустя время. — Не должен был. Не должен был обманывать, даже если у самого сердце разрывалось. Пусть бы разрывалось у обоих. Я должна была знать о нашем сыне. Ты мог поступить иначе…
— Если я пообещаю, что я больше так с тобой не поступлю, ты скажешь мне «да»?
«Я больше так с тобой не поступлю». Это звучит как извинение. Как признание своих ошибок. Признание нашего прошлого. Осталось только рискнуть и довериться. И броситься в этот омут с головой — теперь уже не вынужденно, а добровольно.
И верить, верить, верить.
Это семья. Здесь гарантий нет. И вариантов ответа только два.
Да, я хочу рискнуть.
Или нет, я хочу вернуться в свое уютное размеренное одиночество. И Рамису там не будет места.
Ведь обиды и боль сейчас настолько же велики, как наши зарождающиеся чувства.
Что окажется сильнее?..
Эпилог. Часть первая
Эпилог. Часть первая
Август в столице выдался на удивление теплым. Точнее, его последние дни.
Сегодня я подтвердила свою запись к визажисту, и мы договорились, что завтра она приедет ко мне к семи утра, чтобы сделать легкий макияж и укладку. Сама я в этот день буду занята Селин, поэтому совершенно точно не смогу добраться до салона.
Завтра первое сентября. Селин идет в школу.
Мне не верится, что она выросла так быстро, но выглаженная школьная форма дочери, висящая в шкафу, и заготовленный букет цветов для первой учительницы уже изрядно намозолили глаза. Не верить в это больше не получается, наша дочь идет в первый класс. Ощущение нового жизненного этапа не покидает меня весь вечер.
В квартире стояла умиротворяющая тишина. Селин уже искупалась, мы вместе высушили ее длинные волосы, и я уложила ее спать. Она с нетерпением ждала завтрашнего дня, чтобы познакомиться с одноклассниками и найти себе новых подруг.
Рамис был в другой спальне. У него были важные переговоры, и он вот-вот был готов сорваться в командировку. На глаза наворачивались слезы от несправедливости, ведь завтра такой важный день, а он…
«А он много работает, чтобы обеспечить для нас будущее», — повторяю про себя.
Задумчиво прокрутив обручальное кольцо на пальце, я выхожу на балкон.
Мы поженились сразу после моего переезда в Москву. Тогда наша жизнь круто изменилась, и свадьба в узком кругу людей стала не единственным, что нас так сильно поменяло. Случилось кое-что еще.
Но обо всем по порядку.
Это был мой день рождения, мы с Рамисом закрылись в кафе, мы ели торт с вишневой начинкой и со слезами на глазах говорили о будущем. В нем все выглядело прекрасно, но никто из нас не знал, что нас ждет дальше.
Точнее, какой кошмар нас ждет дальше.
В тот вечер я сказала Рамису «да», а буквально через несколько минут из телефона раздался тревожный звонок. Заливаясь слезами, на том конце плакала моя соседка.
В тот вечер, пока мы с Рамисом говорили о будущем, Селин выкрали из дома.
А Рамиса жестоко шантажировали.