Холодный тон короткого письма ранил ее до глубины души, она с трудом узнавала в нем прежнего Грэга. Его письма, полные нежности и тепла, вмиг превратились в лед, вскоре он перестал ей звонить. И чем теплее становилось на улице, чем краше становились деревья, чем сильнее жгло солнце, тем грустнее была Анита, она стала задыхаться от одиночества.

Она надеялась, что он придет к ней на ее день рождения без звонка и с нетерпением ждала этого дня, с самого утра сидела в гостиной, боясь, что не услышит стук в дверь, когда он придет. Но он не приехал, не позвонил. Она допоздна сидела на балконе, грустная, подавленная. «В день моего рождения он мог принести мне хотя бы один цветок из своего сада, ему даже покупать его не надо было, просто сорвать с куста. За то, что мыла ему полы и шкафы, сдавала его квартиры, месяцами готовила ему еду, платила за его бензин, за его еду», — продолжала она думать снова и снова.

И вдруг вспомнила слова какого — то философа: «Неси себя высоко, люди не любят то, что валяется на земле». «А я упала низко, совсем низко, когда делала для него все это, и хочу, чтобы он поставил меня на пьедестал», — думала она тихой, теплой ночью, и бесчисленные звезды смеялись над нею.

Счастье испарилось с такой же легкостью, с какой озарило ее мрачную жизнь, ее душа, познавшая радость взаимной любви, не переставала горевать об ее исчезновении. Видеть, как он отдалялся от нее день за днем, было ей невыносимо больно.

Она делала все возможное, чтобы вернуть его, писала ему письма, полные нежности и тепла, но он не всегда отвечал на них. В тех же случаях, когда писал, это были пустые слова о том, как он занят, как устал, как высоко выросла трава перед домом. И все же в этих пустых письмах больше всего ее царапнула последняя строчка: «Желаю вам хорошего дня».

Эти пустые слова ранили ее как острый нож, они говорили о том, насколько она ему безразлична.

Анита в своих письмах писала о том, как она скучает без него, но он не реагировал на это, они даже раздражали его. Иногда просила его о встрече, и тогда он исчезал на несколько недель, словно уходил под землю, потом писал, что все это время болел.

Вскоре его письма перестали быть для нее глотком воздуха, и чем реже приходили, тем холоднее становились.

Живя в замкнутом пространстве, в клетке, без воздуха свободы, на который ее душа уже настроилась, она все больше унижалась, лишь бы он не прекратил с ней общаться, лишь бы писал ей письма, пусть даже о том, как он подстриг траву.

И чем выше она его поднимала, тем ниже опускалась сама, чем страстнее были ее письма, тем холоднее становились его слова, его письма превратились в официальную переписку.