Поэтому уточняем до последних мелочей все подробности диспозиции и вот троица моих ребят «возвращается» в родную немецко-фашисткую роту. Прокол сейчас будет. А рота дойчей улетит в Вальгаллу. О, ещё одно слово! От тех же дойчей, кстати…

Примерно в это же время. Минский госпиталь.

Борька мне радуется почти, как в детстве. Бухаю ему на тумбочку доппаёк.

— Как у тебя? Докладывай, — располагаюсь на табурете. Трое соседей, поприветствовав меня, деликатно удаляются на перекур. Вдогонку снабжаю их пачкой «Казбека».

— Твоё медицинское состояние я знаю, — перебиваю сына, — рассказывай, как осколки словил.

Борька слегка смущается. Как умный котик, который сосиску стащил, зная, что нельзя. Слушаю и думаю. Вздыхаю. Для того и молодость, чтобы хернёй всякой заниматься.

— Нет, пап, — возражает сын, — не совсем херня. Чувствую, что так надо было. Сверху я себя, как в кино чувствовал. Теперь знаю, что там на земле творится.

— Ну, может быть… — может быть и есть в этом что-то такое, полезное.

— Полнота картины? — На моё предположение Борька энергично кивает.

— Ладно. Ты понимаешь, что я тебя туда больше не пущу? — Борис вздыхает, а я продолжаю. — Да и необходимости нет. Ты уже немцев в Минске не застанешь…

— Мы его отстояли?! — Борис будто взрывается радостью. Аж подпрыгивает на кровати. Гляди-ка! Мне даже тепло внутри становится. Правильное мы поколение воспитали, если даже балованный генеральский сынок так переживает.

А вот моя половинка от Арсеньевича удручена. Молодёжь двадцать первого века в изрядной части не такая…

«Нынешняя молодёжь — поколение героев», — вдруг ясно проговаривает Арсеньевич, последнее время обычно выражающийся образами, мыслями, идеями. И продолжает неожиданно: «А современная мне — поколение ублюдков!». И замолкает. Ну-ну, успокаиваю его или себя, надеюсь, что теперь будет иначе. Десять миллионов бойцов и столько же гражданских выживет, глядишь, вся история по-другому сложится.

— Вы его отстояли. Ополчение. Я, как генерал, совсем по-другому рассуждаю…

— Как это? — В Борькиных глазах недоумение. Наклоняюсь к его уху, шепчу:

— Минск это ловушка. И фрицы в неё влезли… — потом прикладываю палец к губам, — но это секрет. Так что смотри у меня.

Борька после паузы хмурится.

— Зачем тогда мне говоришь, если это тайна?

— Через пару дней станет не актуально. Уверен, что два дня ты продержишься. А после можешь рассказывать. В узких, доверенных кругах.

Дверь чуть приоткрывается и тут же затворяется.