— Нормандский герцог станет королём Англии, — просветил Шута Артур.

— Это Добрый Ричард что ли?

— Нет, его внук — Вильгельм.

Они ещё долго беседовали об истории будущего, а Ева, заинтересовавшись, слушала их, открыв рот и хлопая ресницами. Слёзы на её глазах высыхали.

На следующее утро Артур зашёл к другу. Паскаль лежал в кровати с открытыми глазами. На столе валялись бинты и лекарства. Хозяин уже с утра перебинтовал и обработал раны.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Артур, подойдя к кровати.

— Как несостоявшийся покойник, — пошутил Паскаль, пытаясь улыбнуться.

— Не надо было тебе делать этого, — сказал Артур, присев на стул возле стола.

— Ой, только давай без нравоучений. Я уже наслушался их от Адама… Что ты можешь мне сказать? «Tomorrow the birds will sing… Be brave! Face life!» — улыбаясь одними губами, произнёс он слова из старого фильма.

Артур промолчал. Он оглядел комнату, где было непривычно прибрано. «Видимо, Ева постаралась», — подумал он. Посидел, глядя на бледное лицо Паскаля и слушая его неровное дыхание.

— Давай поговорим о смерти, — тихо сказал Паскаль.

Он смотрел в потолок или дальше, серьёзно и даже строго. Артур подошёл и присел на стул у кровати.

— Смерть похожа на чёрную дыру, — задумчиво говорил Паскаль. — Ты знаешь, что она засосёт тебя, разорвёт и уничтожит. Но ты не знаешь, что будет потом. Вынырнешь ли ты в каком-нибудь ином мире для новой жизни или это окончательное уничтожение без вариантов? Может быть, и вынырнут где-то в ином мире твои атомы и распылятся по газовым облакам чужого космоса. Твои атомы это не ты. И вообще они не твои, а взяты взаймы.

Он прикрыл глаза, помолчал, потом снова открыл глаза и продолжил.

— Смерть загадочна и притягательна. Жизнь не менее интересна, но её мы можем постигать, а смерть непостижима. Жизнь мы выпиваем медленно, по глотку, а смерть наваливается на нас разом, уничтожая постигаемое вместе с постигающим… Приближение смерти освещает жизнь неожиданным светом. Переоценка ценностей тем более мучительней, что уже ничего нельзя поправить… Меня удивило, что Иван Ильич у Толстого перед смертью ни разу не вспоминает о Боге, о жизни после смерти. Нет — описана именно смерть, как уничтожение… Но если смерть — уничтожение, то теряет какой-либо смысл и сама жизнь. Если человек — исчезает, значит, исчезнет и человечество. Это подкашивает под корень. Сколько трудов, надежд, мучений пережито человечеством… И — пустота. Для кого же игрался этот великий спектакль?

Он опять помолчал, всё так же строго глядя в потолок, и снова заговорил.