— Что ж, господин Рыбалко, значит, вы всего лишь можете видеть грядущее? И как далеко вы можете заглянуть? А вы можете сказать, что будет завтра? Или нет, знаете, что? Скажите-ка мне лучше, когда у Императора появится наследник? — высказала она мне таким тоном, что я понял — она надо мной просто издевается. И на самом деле не очень-то верит моему дару. Что ж, можно было бы и подыграть, соскочить с этой темы, но черт меня дернул за язык:

— Наследник у Императора скоро появится. Будет единственный сын, назовут Алексеем. У него в младенчестве обнаружится гемофилия. Но он не погибнет и выживет, но это будет доставлять ему очень большие неудобства… Мне очень жаль.

Кажется, я зря это сказал. Услышать подобное императрица явно не ожидала. Болезнь звучала как приговор, а мое «пророчество» как проклятие. Она спала лицом, замерла, вцепилась рукой в ладонь своей подруги.

— Она внучка королевы Виктории, — прошептала Мария Федоровна. — Это с той стороны.

Кажется, я дал ей еще один повод не любить свою невестку. «Царская болезнь» передавалась по женской линии, об этом знали все. Ну а то, что английская королева являлась носительницей плохой крови, тоже тайной не являлось.

— Ваше Величество…, — подал я голос. — Простите меня, я не должен был вам такое говорить. У меня нет никакого дара предвидения, не принимайте мои слова близко к сердцу. Я просто ляпнул не подумав. Я болван.

Она тяжело посмотрела на меня. Мотнула головой упрямо:

— Нет, вы правы. Болезнь будет и виновата будет во всем эта немка.

Она надолго замолчала, погрузившись в собственные думы. Я сидел перед ней, ждал, не силах уйти, терзал в руках трость. Подруга Марии Федоровны смотрела на меня откровенно неприязненно и, беззвучно шевеля губами, посылала мне проклятия. Не должен был я говорить ей такие слова. Она хоть и императрица, но в первую очередь женщина, мать и бабка, и услышать приговор неизлечимой болезни для нее было большим ударом. Я готов был откусить себе язык — в который раз он меня подводит.

Прошло довольно много времени. Мария Федоровна потихоньку приходила в себя, успокаивалась. Она встала с кресла и подошла к окну, устремив свой взгляд в невидимую точку. Подруга ее, улучив момент, погрозила мне пальцем, а я покаянно покивал, полностью признав свою вину. Наконец, взяв в узду свои мятущиеся мысли, Мария Федоровна, оторвалась от окна и, повернувшись, задумчиво сказала:

— Вот что, господин Рыбалко. О том, что вы мне тут сказали более никому ни слова. Никому, ни единому человеку. Пусть все сказанное останется между нами. Я надеюсь вам не надо объяснять почему?