Прямой путь из страны ромеев на Преславу лежит через горные ущелья, через заставы, обороной коих вызвался заняться кровный брат. Небольшие заставы способны удерживать громадное войско и уж во всяком случае там нашлось бы кого отправить с донесением… Вывод напрашивался только один.

Вскинув поведенные безумием очи, Святослав закричал на теснящихся в дверях гридней:

— Где боярин Глеб? Глеба сюда, живо!

— Его не в Переяславце!

— Ищите!

— Княже, он не вылезает от патриарха… — вставил зашедший сбоку Гоян. — Глеб в Доростоле…

— В Доростол! За волосы! Выволочь за волосы! Будет сопротивляться — бить! Всех, с кем водит дружбу схватить, своих тащите на правеж, болгар — в темницу! Если патриарх хоть слово вякнет — оттаскайте за бороду, а посох засуньте в жирный зад!

— Давно пора, — шепнул в прикрытую ладонь Гоян.

Икмор коршуном метнулся собирать нужных для выполнения княжьей воли людей, но при выходе наткнулся на громкие крики:

— Идет! Глеб идет!

— Дайте дорогу!

Князь поднялся навстречу брату спокойно, даже не успев как следует удивиться его чудесному здесь появлению. Видно, за несколько мгновений прилюдного гнева внутри все перегорело, отболело и отмерло. Теперь, уже на холодную голову он желал одного — отсечь неживое, оторвать и забыть, потому и заговорил медленно, язвя каждым словом, будто раскаленной стрелой:

— Ты примчался мне посочувствовать? Из самого Доростола? Едва дядьку Свенельда не опередил так торопился.

Глеб с силой прижал ладони к затянутой в дорогую паволоку груди.

— Прости, брат, я не знал! Не думал, что Цимисхий нападет!

Князь брезгливо сделал полшага назад, когда Глеб, зашуршав богатыми одеждами, пал перед ним на колени.

Насчет братского раскаяния Святослав не сомневался. Конечно, он не знал! Естественно не думал! А тысячи загубленных душ? Жалко стало? Что это, глупая беспечность иль злой, намеренный умысел по подсказке толстомясого христианского патриарха?

— Зачем ты уговорил меня доверить тебе заставы? Разве ты воин? Тебе больше к лицу чернецкая ряса или эти вот… тряпки… Ты даже не понимаешь какой подарок ему сделал!

Горечь, сочившаяся с княжеского языка, словно яд разъедала сердце коленопреклоненного Глеба. Он еще ниже опустил взлохмаченную русую голову, на пол капнули слезы.

— Прости! Прости меня, брат! Мы бились…