А он каждый день совершал свой неизменный ритуал, морщась от боли в натертой от протеза культе и вглядываясь в лица русских военных в надежде встретить того самого офицера. Мысль о том, что ему непременно нужно найти того русского, стала ниточкой, что делала его жизнь хоть немного осмысленной. Несколько раз его останавливал русский патруль, но, проверив документы и содержимое свертка, отпускали. Уже все знали о том, что он ищет какого-то русского, которому сшил туфли, и считали его немного сумасшедшим. А он все ходил и ходил по городу, украшенному портретами русского Сталина и красными флагами. Все точь-в-точь, как и говорил гауптман тогда, в 1941 году. Да и жив ли тот гауптман? Может, молох войны и его перемолол?

И вот сегодня Шмульке не поверил своим глазам, увидев того, о ком не забывал все эти годы. Тот самый русский, правда, в гражданском костюме, сидел за столиком вместе с еще несколькими русскими офицерами и, задумчиво глядя перед собой, небольшими глотками пил из большой кружки пиво.

Мои спутники невольно напряглись, а Волков с Ухтомским вскочили, положив руки на кобуры. Я тоже встал, вглядываясь в спешащего к нашему столу странного немца.

— Шмульке? Ганс? Вы живы?

Я хоть и с трудом, но узнал того самого фельдфебеля, что со своими подчиненными помогал нам чинить технику в самом начале боевого пути отряда специального назначения.

— Так точно, герр гауптман, жив. — Шмульке попытался изобразить строевую стойку, но поморщился от боли.

— Что с вами, Шмульке? — обеспокоенно спросил я. — Вам плохо?

— Протез, герр гауптман, натирает… — Он слегка переминался с ноги на ногу.

— Присаживайтесь с нами, Ганс, и рассказывайте. — Я повернулся к Волкову. — Вань, не в службу, а в дружбу, организуй стул товарищу. Кстати, знакомьтесь, это фельдфебель Ганс Шмульке. Он в сорок первом здорово нам помог в Белоруссии, — представил я того всем.

Смотреть на немца стали значительно дружелюбнее. Выслушав историю Ганса, я лишь покачал головой. Повезло мужику, что тут скажешь.

— Ну а здесь вы какими судьбами, Ганс?

— Ах, да, простите, забыл, герр гауптман. — Он положил на стол сверток и принялся развязывать шнурок, которым тот был перемотан. — Вот. Я проиграл то пари, и это моя плата.

На столе лежала пара отличных мужских туфель.

Расстались с бывшим фельдфебелем мы вполне дружески. Я взял его координаты: надо будет в комендатуре Берлина попросить помочь ему. Может, работу какую подкинут. Все же выручил он нас тогда очень даже сильно.

А в комендатуре меня ждала телеграмма: «Немедленно вылетай Москву вскл Код Алый четыре вскл Иванов тчк».