— Скажу больше — британские шпионы снабжают японский генштаб разведданными о нашей армии, добывают и публикуют сведения о потерях в войсках, рубежах нашей обороны, о поврежденных кораблях, дают японским крейсерам наводку на русские транспортные суда, — мрачно излагает Николов. — Думаете, мы в военной контрразведке не знаем об этом⁈

— Тогда я решительно не понимаю, почему мы сами пускаем этих британских козлов в наш огород? — вспыхиваю я.

Контрразведчик старается не смотреть в мою сторону. Он явно солидарен со мной, просто не может сказать об этом вслух. Ну, а корни этой по сути диверсии против нас лежат в банальном предательстве на верхах.

— Я не уполномочен отчитываться перед вами, Николай Михайлович. Решение о визите иностранных представителей принято на очень высоком уровне. Ни вы, ни я не в праве что-то тут изменить. Долг офицера — выполнять приказы вышестоящего начальства. Не забывайте об этом! — последнюю фразу он практически выдавливает из себя, прекрасно осознавая, что не прав.

— Спасибо, что напомнили про мой долг, — киваю я. — Говорите, надо встретить уважаемых гостей по высшему классу, всё показывать и рассказывать?

— Вы всё правильно понимаете, — подтверждает Николов.

— Приказ будет выполнен.

Николов окидывает меня подозрительным взглядом, ему не верится что я вот так легко сдался.

Что ж, я уже примерно знаю, что именно буду показывать зарубежным посетителям. Они у меня насмотрятся — это я гарантирую! Увезут с собой целые чемоданы впечатлений.

Допив чай, под предлогом, что мне нужна подготовка к встрече, откланиваюсь.

Николов выходит меня провожать.

— Николай Михайлович, должен вас попросить вести себя с максимальной осторожностью, — вдруг говорит он.

— Это вы про иностранных атташе? Не переживайте, всё будет в полном порядке.

— Нет, это касается других вещей. Через жандармское управление до нас дошли сведения, что вы в кругу подчинённых несколько раз высказывали крамольные мысли. До хулы и критики в адрес его императорского величества, слава богу, не дошло, но некоторые ваши выражения могут быть трактованы не в вашу пользу. Я пока притормозил все расследования, жандармы стараются не соваться в наши армейские дела, но, Николай Михайлович, если вы действительно придерживаетесь социалистических взглядов, пожалуйста, помните: если зайдёт слишком далеко, никакие заслуги на поле боя вас уже не спасут. Надеюсь, вам не хочется оказаться в ссылке в Сибири или, в крайнем случае, в Вологде?

Так-так, подполковник даёт понять, что в моём кругу таки завёлся стукачок, работающий на жандармов, иначе откуда бы им знать про мои мысли или высказывания. Интересно, кто он?

Неужели — Канкрин? Хотя, я могу ошибаться и возводить напраслину на невинного человека.

Ладно, стукачка вычислим и выведем на чистую воду, благо способы есть. Но это потом, сейчас есть дела поважнее.

Делаю морду кирпичом, хотя вряд ли опытного контрразведчика можно провести этим детским способом.

— Понял вас, Сергей Красенович. Обещаю, что впредь буду осторожнее в разговорах. А что касается моих взглядов: сейчас война, мне не до политики. И да — я испытываю симпатии к простым русским людям, к моим солдатам, но я никогда не был социалистом.

— Охотно верю вам, штабс-ротмистр! И не забывайте о приказе всячески способствовать иностранным визитёрам!

— О да, этого я точно не забуду! — заявляю я и тут же спохватываюсь:

— Да, кстати, иностранцы сами до нашего расположения доберутся?

— Расстояние вроде невелико, но мало ли… Можно и заплутать. На всякий случай пришлите за ними проводника. Пусть покажет дорогу.

— Так и сделаю.

Я уже точно знаю, кто встретит и проводит эту шпионскую шоблу. Не сомневаюсь, поездка им запомнится на всю жизнь, благо у меня под рукой имеется первоклассный специалист как раз для такого поручения.

Ну, нагличане, ну, гады! Держитесь! Отольются вам слёзы русских матерей!

— Николай Михалыч, — вздрагивает Николов. — Вы что-то задумали?

— Я⁈ — искренне удивляюсь я. — Бог с вами, Сергей Красенович! Всё будет оформлено в лучшем виде. Не извольте переживать!

— Ну-ну, — недоверчиво хмыкает он.

Прощаюсь с ним, сажусь на коня и растворяюсь в сумраке наступившего вечера.

Сегодня мне предстоит провести ещё один военсовет. До приезда иностранцев осталось совсем немного времени, будем готовиться к встречи стахановскими темпами, благо намётки плана у меня уже появились. Может, парни ещё чем-то его дополнят.

Глава 17

Глава 17

Два события накладываются друг на друга: наши с Маннергеймом и Будённым доклады в офицерском собрании полка и прибытие британцев. А вот этого допускать нельзя ни в коем случае. Они наверняка, по своей шпионской дотошности попрутся слушать эти доклады, и вовсе ни к чему, чтобы они слышали те мысли, которые я намерен озвучить для своих господ офицеров.

И вообще, меньше знают — крепче спят.

— Кузьма! Горощеню ко мне. И господина вольноопределяющегося Канкрина.

— Уже бегу, вашбродь!

Верный ординарец-барабашка исчезает. Прокручиваю в голове последние детали коварного плана.

В дверь стучат.

— Вольноопределяющийся рядовой Канкрин по вашему приказанию прибыл! — Канкрин козыряет с оттяжкой, вот пижон!

— Рядовой Горощеня по вашему приказу прибыл, вшбродь, — Лихо Одноглазое стремительно совершенствуется в русском языке, мягкий белорусский говор ещё сильно заметен, но, собственно, мовы в его речи почти не осталось.

Оба раскрасневшиеся, форма хоть и аккуратно оправленная, хранит следы пыли и травяного сока.

— Откуда такие красивые?

— С полосы препятствий, господин штабс-ротмистр, — докладывает Канкрин.

— Кирилл Иванович, Лявон к нам в эскадрон должны прибыть иностранные наблюдатели: британский майор мистер Хорн и американский капитан мистер Джадсон. А с ними целая свора англопишущих журналистов.

— Мы в курсе, господин штабс-ротмистр, — на лице Канкрина недоумение, — батальон готовится к приёму шпионской братии. Батюшка говорил, что любой британец работает на разведку. И не за деньги, а из любви к чистому искусству.

— Отлично сказано, Кирилл Иванович. Ваш батюшка хорошо разбирается в жизни.

— Да, Николай Михалыч, в этом ему не откажешь.

Добрые слова в адрес родителя ему приятны.

— Тогда слушайте боевой приказ. Ваша задача, граф, с Горощеней встретить сегодня дорогих гостей на железнодорожной станции в Мукдене и сделать так, чтобы в расположение батальона они прибыли не раньше завтрашнего утра.

— Помилуйте, Николай Михалыч, от Ляоляна до нашей позиции часа три от силы… — удивляется Канкрин.

— А никто и не говорил, что будет легко. Нельзя допустить, чтобы сегодня эта братия оказалась на наших докладах в офицерском собрании.

Канкрин реально озадачен. Я буквально слышу, как скрипят шестерёнки мыслительных процессов в его графской черепушке.

— Кирилл Иваныч, вы же отправляетесь не один, а в компании Лиха Одноглазого. Покумекайте с Левоном, как лучше обстряпать дело. Лучше него окольными путями никто водить не умеет. Даже Леший.

Горощеня плотоядно улыбается, облизывая длинные крепкие зубы языком.

— Лявон! — наставительно смотрю на Лихо. — Без баловства только! Ни один волос не должен упасть с головы господ шпионов.

Горошеня вздыхает.

— Но и просто так дорога до эскадрона не должна им даться! — подмигиваю я.

Лихо облегчённо переводит дух.

— Дозвольте вопрос, командир? Почему вы посылаете меня? — не выдерживает вольноопределяющийся.

— Британцы кичатся собственными титулами и древностью рода, Кому как не вам, граф?

Канкрин бросает взгляд на Горощеню. В трёх глазах на двоих пляшут лихие огоньки.

— Разрешите выполнять?

— Ступайте.

Оба уходят, а я вызываю к себе Будённого и вместе с ним в очередной раз прогоняю текст доклада.

Гляжу из-за кулис на зрительный зал нашего полкового офицерского собрания. Зал полон и ждёт. Не знаю уж, с замиранием сердца или как…

Ага, ну полковой командир и командиры эскадронов, это понятно, без них никуда. Вижу Николова рядом с Вановским. Не слишком знакомые лица из бригады.

Кстати, комбриг тоже пожаловал. По левую руку от Вановского — генерал-майор Степанов, наш главный воинский начальник в данном случае. Рядом с ними Гиляровский.

Журналист держит наготове карандаш и блокнот, готовый записывать.

В другом конце зала Власьев со своими мореманами. Никак им не вернуться в Порт-Артур. Японцы ужесточили блокаду осаждаемой крепости, теперь даже контрабандными тропками, как прорвался Власьев, не пробиться. А снять осаду у Куропаткина очко играет — один раз попытался, но вяло и тут же отвёл войска, едва почувствовав угрозу флангового обхода со стороны противника.

Неожиданно вижу Скоропадского с парой смутно знакомых офицеров «уссурийцев». Специально приехал нас послушать?

— Ну, что, Семён готов?

— Готов-то готов, вашбродь… Токмо всё одно боязно. В зале одни их благородия, с училищами, а то и с академиями…

— Не боги горшки обжигают. Кончится война — тебе прямой путь в офицеры.

— Думаете, вашбродь?

— Уверен. Усы только ещё больше нарасти.

Будённый смеётся.

— Как у нас говорят: красивый служит в кавалерии, умный — в артиллерии, пьяница — во флоте, а дурак — в пехоте.

Будённый еле сдерживается, чтобы не заржать.

— А мы, выходит, красивые⁈

— А то? Вон, гляди, какой тролль-красавец у нас на разогреве.

Киваю на Маннергейма, деловито развешивающего перед залом вычерченные старательно схемы на специальных стойках.