— Что есть такое «vas-siyas»? — интересуется кто-то из гостей, не различаю их пока по голосам.

— Интенданты армейские, — Гиляровский подпускает английское ругательство, от которого и портовые докеры Саутгемптона покраснели бы, — знавал я одного штабс-капитана, который до войны ходил на бега исключительно пешком, в лучшем случае, на конке за пятак, покупал фрукты на рынке в складчину с другими офицерами. Зато теперь разъезжает на лихачах, обедает в «Эрмитаже»[2], а его писарь, полуграмотный солдат, снимает дачу для любовницы под Москвой.

— В чём же причина такой разительной перемены? — снова кто-то из наших гостей.

— Война, чтоб ей пусто было! Штабс-капитан попал в какую-то комиссию и стал освобождать богатых людей от дальних путешествий на войну, а то и совсем от солдатской шинели. Менялся на глазах: стал сперва заходить к Елисееву, покупать вареную колбасу, яблоки… Потом икру… Мармелад и портвейн номер 137. В магазине Елисеева наблюдательные приказчики примечали, как полнели, добрели и росли их интендантские покупатели. На извозчиках подъезжать стали. Потом на лихачах, а потом и на своих экипажах… Жрут господа интендантские деликатесы заграничные, катаются по «Эрмитажам» со своими «дульцинеями», а в армию идут протухлые плешивые полушубки, папахи со старой паклей вместо ваты в подкладке, гимнастёрки на гнилых нитках, мука гнилая с червями…

Эк старика припекло-то. Говорит явно выстраданное. Душа у Гиляровского слезами и кровью исходят за страну.

— Ваши статьи не запрещает цензура, мистер Гиляровский?

Гиляровский кряхтит:

— Интенданты недовольны, а настоящие военные, как здешний командир, хвалят, мистер Конан Дойл.

— Японцы уделяют пристальное внимание, как они это называют, «управляемому освещению войны».

— Что вы имеет в виду, мистер Лондон?

— Не дай бог информация в газетах появится что-то, что раскроет противнику их планы или состояние дел в армии и на фронте. Ваше командование эти опасения не разделяет.

— И сильно просчитывается, — кто-то из англичан подаёт голос, — ваши газеты часто печатают такое, что японское командование считает важными сведениями. Я слышал, аналитику, собранную по русским газетам, передали телеграфом японскому военному атташе в Берлине, и уже через шесть дней эта информация была у японского командования здесь, в Манчжурии.

Интересно, кто это из англичан: Черчилль или майор Хорн?

— Мистер Джером, вряд ли в этой «parnoy» стоит обсуждать вопросы войны и мира. Жар такой, как в аду.

— Идите к дьяволу, Хорн! — О, да у Хорна с Черчиллем не всё так безоблачно, какие контры обнаруживаются. — Я всегда готов учиться, но мне не всегда нравится, когда меня учат.

— Вы не журналист, вы критикан, выскочка и грязный разоблачитель, сэр… Джон! — разговор перешёл на повышенные тона.

— Когда репортер прибывает на место боевых действий, сэр, естественно, он пытается найти хоть малейший признак того, что все идет не так, как обычно. Критика может быть неприятной, но она необходима. Она выполняет ту же функцию, что и боль в человеческом теле; она обращает внимание на развитие нездорового положения вещей. Если к ней вовремя прислушаться, можно предотвратить опасность; если ее подавить, может развиться фатальная чумка.

Ну, не хватало, чтобы они поубивали тут друг друга. Это в мои планы не входит.

— Запомните, Хорн, когда я нахожусь за границей, я всегда беру за правило никогда не критиковать и не нападать на правительство своей страны.

— Ха! Вы навёрстываете упущенное, когда возвращаетесь домой.

Я, прикрытый лишь скромной простынёй, распахнул дверь в парную, полную клубов пара.

— Надеюсь, вы отогрелись, джентльмены, после ваших таинственных дорожных приключений?

Даже сквозь сгущённый жаром пар было видно, как бледнеет Черчилль.

Подмигиваю ему многозначительно.

— Сэр Уинстон?

Кажется, его сейчас хватит кондрашка.

— Мистер Гордеев, вы ошибаетесь, — вступается за соотечественника майор Хорн. — Это Джон Джером.

— Н-да? Неужели я мог обознаться? — Сарказм в моём голосе так и булькает невысмеянным смехом, — Никогда не жаловался на зрительную память, но возможно правы тибетские шаманы, утверждающие, что у каждого из людей на Земле есть свой двойник.

Я играю на грани фола, но меня не покидает ощущение, что Черчилль и Гордеев уже где-то встречались.

Дорого бы я дал, чтобы узнать, где и при каких обстоятельствах. Но пока, похоже, я угодил в точку своими тонкими намёками на некие толстые обстоятельства.

Надо дать ему успокоиться и расслабиться.

— Мистер Лондон, случалось вам на Юконе отогреваться подобным образом?

— Приходилось слышать о «sweat lodge»[3] у индейцев. Мои друзья, бывавшие в Мексике, рассказывали, что нечто подобное есть и у потомков майя на Юкатане. Но индейцы там не моются и не греются.

— И что же они там делают?

— Общаются с духами.

— У нас в бане с духами тоже можно пообщаться, — вмешивается в разговор Гиляровский, — обычно, с самим банником. Если задержаться лишнего после полуночи.

— Ну, с нашим банником можно пообщаться и в рамках службы. Есть у нас в эскадроне — унтер-офицер Бубнов.

— Надеюсь, мы сможем с ним пообщаться в рамках программы нашего визита? — интересуется Джадсон.

— Отчего нет? И с ним, и с другими бойцами, независимо от их человеческой или нечеловеческой природы. Но давайте, джентльмены, сворачивать наши помывочные процедуры, нас ещё ждёт обед

Красные и распаренные — на выход мы с дядей Гиляем поработали веничками, как следует — вываливаемся в предбанник.

Здесь уже накрыт небольшой столик с чаем с добавлением хитрых и вкусных травок и по бутылке «Харбина» на нос.

Уж не знаю, где Скоробут раздобыл этот дефицит для фронтовых условий — харбинское пиво из пивоварни пана Врублевского.

— Я просто, словно заново родился, — автор Шерлока Холмса с удовольствием потягивает янтарный напиток, сдувая с усов, осевшую на них густую пену.

— Баня все грехи смоет, — усмехается в ответ Гиляровский. — Так у нас в народе говорят.

Снова ловлю на себе пристальный взор Черчилля, но стоит попытаться перехватить его взгляд, он тут же отводит глаза.

Достаю бутылку Шамхаловского коньяка.

— Господа, предлагаю по рюмочке в качестве аперитива.

Опрокинули по первой. Глаза у гостей заблестели, даже у сэра Уинстона, который старательно строит из себя Джона Джерома.

Переходим в столовую, где всё накрыто для обеда. Гости довольно потирают руками: стол от еды буквально ломится.

Тост за тостом, чтобы между первой и второй — перерывчик небольшой.

Нам с Гиляровским нужно привести гостей в соответствующий вид для лучшего восприятия обязательной программы.

В дело идёт местная гаолянова водка и всё богатство русско-китайской кухни.

Языки у гостей развязываются. Держатся только майор Хорн и Черчилль. Сэру Уинстону водка как-то не заходит, в отличии от коньяка.

Закуриваем. Черчилль тянет в рот гаванскую сигару. Видит мой заинтересованный взгляд и после некоторого сомнения протягивает сигару.

— Мистер Гордеев?

— Благодарю.

Принюхиваюсь. Говорят, в Гаване их скатывают на своих шоколадных бёдрах работницы на фабриках.

Спрашиваю об этом Черчилля. Он в ответ дипломатично хмыкает.

— Не знаю, не слыхал такую версию, хотя… — он тоже внюхивается в сигару, — что-то от сокровенных женских ароматов в букете есть.

— Вы сразу начинали с сигар?

— Нет. Приохотился на Кубе, когда освещал бои повстанцев против испанской армии.

— За победу русского оружия! — Гиляровский поднимает очередной тост.

За это нельзя не выпить.

Маотай огненным шаром проваливается в пищевод. Мягким толчком возвращается в голову, окружающий мир словно укутан в толстый войлок.

Надо скорее закусить чем-то жирным и постараться удержать собственный организм под контролем.

Пикантная острая красная свинина «хуншан жоу» — в здешнем будущем, возможно, она тоже станет, одним из самых известных китайских блюд, как «любимая свинина председателя Мао», хотя сейчас будущему Великому Кормчему одиннадцать лет, он, по примеру своей матушки, ревностный буддист и постигает школьные премудрости, читая книги запоем.

— Японская армия сильна, — майор Хорн особо тщательно артикулирует, выговаривая слова, — пока говорить о победе над ней рановато. Вот, если бы русские войска стояли в двух дневных переходах от Токио.

Джек Лондон согласно кивает:

— У меня нет причин любить японцев после того, как они обошлись со мной, но их пехота выше всяческих похвал. Японцы сумели использовать все достижения Запада. Один японец сказал мне в Альдуне, где я впервые видел ваших пленных: «вы не думали, что мы сможем победить белых, а мы их победили». Японцы преподали нам урок. Они не объявляли войну России. Они послали флот в Чемульпо, уничтожили много русских, а войну объявили потом. Такой приём убийц возведён ими в международный принцип. Он гласит: убей вначале побольше живой силы, а потом заяви, что будешь уничтожать ещё больше.

— Бросьте, Джек, — капитан Джадсон чуть более растягивает гласные, чем обычно, — мой прогноз благоприятен для наших сегодняшних хозяев. В июле я писал нашему послу, что русские действуют лучше, чем ожидалось, и через несколько недель у них больше не будет причин бояться японских войск.

— Мне кажется ситуация сейчас довольно патовая, — вставляет свои пять копеек (или пенсов) «литературный отец» Шерлока Холмса. — Формально инициатива пока у японцев они наступают, тогда, как русские отходят и обороняются. Порт-Артур в осаде. Полевые армии топчутся здесь, под Ляояном… Пока нет однозначной уверенности в победе той или иной стороны.