«Для того ль должен череп развиться?..» – писал когда-то товарищ Мандельштам.

Да, видимо, для этого. Чтобы его содержимое удобрило собой почву. А чем еще можно помочь новому миру… где в ближайшую тысячу лет никаких процессоров не появится и где его талант не будет востребован.

– Михневич бы снял про это забубенный репортаж, – произнес Аракин, присаживаясь на бревно и отдыхая, пока разрешали.

– Уже точно не снимет, – ответил Владимир. – Его тоже больше нет. Убили.

– Как? – в один голос спросили Александр, Аракин и Фомин.

– Обыкновенно. Как всех убивают. Сам подставился. Уже когда все закончилось, положил автомат и взял камеру. Сказал, вон с той крыши отличный ракурс. Командир его дурак, позволил. Последний день был командиром, – Богданов сплюнул. – Такого человека дал загубить… Но я тоже виноват. Не надо было вообще его брать.

Данилову было не жаль мертвых. Они отмучились и стали свободны. Но вот маленького ребенка и молодую вдову журналиста ему было жалко. Он всегда очень хорошо представлял себя чужую боль, потому что сам ел ее в жизни полной ложкой. От этих мыслей его отвлек знакомый голос.

– Поймали гаденыша, – Антон Караваев вместе с еще одним знакомым мужиком, имени которого Саша не помнил, вели под руки человека в таком же, как у них, камуфляже и с кровавым пятном на боку. – Чуть не убег. И нас чуть не порешил.

Они поймали этого типа чудом. Тот сначала долго отсиживался в кустах, а потом пошел, не таясь, надеясь сойти за раненого. И попался им уже на краю деревни. Камуфляж был не просто таким же, а их собственным – куртка была снята час назад с зарезанного бойца ополчения, бывшего студента-авиатехника. И хотя лицо пойманного урки смотрелось диссонансом среди их в общем-то интеллигентных лиц, его подвела только случайность – бдительный Антон окликнул уходящего прочь по улице хромого бойца, приняв его за дезертира.

Теперь пойманный стоял на коленях, безоружный и с черным кровоподтеком в пол-лица. Кто-то разбил ему бровь, и кровь непрерывно текла ему под ноги. Но подбородок был выпячен с вызовом, и взгляда он не отводил. Александр сразу пожалел, что посмотрел на него. Урка взгляд перехватил и зло оскалился в ответ.

– Суки дырявые… – вырывалось из его горла рычание, когда его взгляд сфокусировался на Александре. – Ну, стреляйте, гниды, пока я вам очко вашими пушками не порвал… Стреляйте, падлы дешевые.

И он разразился длинной матерной тирадой, словно языческой молитвой. Он не боялся и даже сейчас не был сломлен.

Александр смотрел на безымянного уголовника, чьи пальцы с наколками на левой руке были раздроблены подошвами или ударами прикладов.