— Ты стал болтлив…

Мужчина нахмурился, на скулах перекатились желваки.

— Есть тема, Джимми.

Вот ведь упорный. Я проводил взглядом стайку голубей, порскнувших над крышей магазинчика. На углу кальянной затих дед.

— Я ушел, Каваец. Ты помнишь?

Торопливый кивок. Еще бы ему не помнить — он провожал меня из квартала… Не думал тогда, что получится именно так… Но Годри согласился — просчитал варианты, заглянул мне в глаза — так, как умел только он, и отпустил. История короткая. Соседи, группа Шалома, убрали человека Годри. Сказали, что случай, больной фарт. Сучья судьба… Много еще болтали, но Старик всегда ратовал за определенность. Спросил, кто пойдет?

Я помнил полумрак комнаты, едкий сигаретный дым и опущенные взгляды. У группы Шалома была плохая репутация, решиться трудно… Тогда и вызвался. Ну как вызвался… Просто кивнул старику и вышел.

Шалом с побратимами обитал в старом бараке. Полагал, в своей берлоге бояться нечего. Еще и улыбался гаденько, приветствуя меня на пороге. Встретил сам, отмороженный крысеныш…

Из барака я вышел через пятнадцать минут, так сказали парни, которых Годри пригнал в качестве поддержки. Еще сказали, что вышел я нехорошо — кровь вперед вышла. Так и сказали, отводя глаза и щерясь в страхе. Один из них забрал у меня ломик, заглянул в дверь и зашелся в булькающем блеве. А я помнил одинокий фонарь — желтый тусклый шар над тротуаром. Чувства ровные — без рефлексий. Сладкий привкус крови… Стало скучно — точно увидел всю последующую жизнь до последней минуты. Да так оно и было, пожалуй.

Тем же вечером состоялся разговор с Годри. Старик отличался редкой проницательностью и силой духа — посмотрел мне в глаза, хмыкнул и кивнул. Придвинул кружку с байховым чаем.

«Служба тебя изменила», — его хриплый голос царапал. По привычке, вбитой кулаками инструкторов, не задумываясь буркнул «Не служил». Помолчали… Следующий вопрос Годри прозвучал неожиданно — спросил, когда я ухожу. Тогда же я попытался объяснить, насколько серой мне видится перспектива. И прозвучали золотые слова — «Сомневаешься, отрубай. Двигайся определенно». Старик отпускал меня из братства, чего на моей памяти не происходило никогда. Ушел тем же вечером, а Каваец по настоянию Годри проводил и даже пожал руку на прощание, хотя не понимал и не одобрял ухода. Но он тоже стоял на пороге сарая Шелома и не решался войти, глядя на соратника, заблевавшего тротуар.

И вот, сука, прошлое вернулось. Вернее, я вернулся, а прошлое услужливо высунулось из подворотни.

— Есть тема, Джимми, — повторил Каваец. — Наш человек проиграл ставку и задолжал с выплатой Беспалому. Ему бы еще денька два, и он соберет сумму. Я знаю, отвечаю. Годри мог бы поручиться перед Беспалым, но… «Эль капитано», понимаешь? Если я скажу, что Джимми в теме, то Беспалый даст два дня. От тебя ничего не потребуется, я просто скажу Беспалому…