— Молод ты, Саша, и горяч. Если уж мы от границы сюда пришли и порядок воинский сохранили, нас никаким разговором, кроме разве что артиллерийским налетом, не разложишь. Ругали мы, друг, не раз и генералов, случалось, а воевали так, как было приказано. Генералы — что ж, генералы тоже люди. Такие же, как и мы, только поумнее. Но без нашего брата они ничего не сделают. Генерал может приказать. А наш брат, солдат, возьмет да и двинет с позиции, хвост поджавши. Что тогда генералу? Хоть пулю в лоб. Вот какое дело. Так что все в порядке, не сумневайся в отношении Матюшенко.

Батраков был умеренно спокоен и как-то по-домашнему, по-будничному деловит, словно он не в осаде с бойцами сидел, а вышел на заготовку дров в лес, — и это нравилось Саше, заставляло думать, что все кончится благополучно.

День прошел. Редко-редко постреливали бойцы Батракова, еще реже отвечали немцы, затаившиеся где-то в овраге и в осиннике, что рос в низине.

Прошла и ночь, тревожная, почти бессонная.

Под утро опять лег на землю густой холодный туман. Батраков выслал разведку из трех человек. Разведчики уползли, а минут через двадцать на кладбище поднялась беспорядочная ожесточенная стрельба, разорвалась граната. Потом все стихло. Разведчики не вернулись.

Ночью умерли раненые. У Батракова осталось не больше сорока бойцов.

Немцы кричали: «Рус, сдавайся! Сдавайся, рус!» Они еще кричали, что в случае добровольной сдачи русских распустят по домам.

Бойцы Батракова молчали, только изредка постреливали. Патронов почти не осталось, но гранаты были еще не израсходованы.

Бойцов мучил голод. Морщась, они пили темную, пахнущую тиной и лягушками воду из монастырского колодца — пили, чтобы не ощущать пустоты, в желудках.

А немцы, как заведенные, все кричали, что храбрых русских в случае добровольной сдачи ждет чуть ли не рай: вино, мягкая постель, женщины. На исковерканном русском языке перечислялись в различных вариантах все земные соблазны.

— Надо прорываться! — решил Батраков.

Саша почти все время находился возле него. Он заметил, что старшина утратил будничное спокойствие. Картавые крики немцев заставляли Батракова яростно сжимать кулаки; исхудавшее, обросшее серой щетиной лицо его передергивалось.

Слова Батракова обрадовали Сашу. Он уже давно думал, почему командир не заговаривает о прорыве.

Близился вечер. По дороге все тянулись войска и техника. Теперь это были тыловые и запасные технические части.

Батраков принял решение: утром, как только сядет туман, оставить монастырь и цепью, с гранатами наготове, двинуться между кладбищем и стеной в сторону осинника. Принять в тумане бой и пробиться в лес.