Леон отхлебнул глоток чаю, мучительно закашлялся. Жадно оглядывал он слезящимися глазами снежную тундру, еще не веря, что жив. Как это он заблудился? Пошел по тундре после странного поединка с Братом скалы, пошел с высоким чувством, что сумел подняться над собой. Клялся, что никому здесь не причинит зла, и не заметил, как скрылось из вида стойбище. А потом разразилась внезапная пурга. Несколько суток он пролежал в снегу, прощаясь с жизнью. И вот его нашли. Теперь он еще больше обязан этим людям...

Странно выглядит тундра после пурги. Какое великое неземное безмолвие и мертвая, как казалось Леону, белизна! И ему пришла мысль о саване. Леон посмотрел на взломанный снег своей берлоги, подумал: «Прорвал саван. Прорвал. Ускользнул от смерти».

— Ну поехали, — заторопил собак Брат медведя.

О том, что ищет Чистую водицу, Брат медведя не сказал Леону ни слова.

Мчались собаки. Брат медведя соскакивал с нарты и бежал, бежал рядом. Когда упряжка приостанавливалась у того или другого сугроба, он обмирал: не здесь ли Чистая водица? Собаки обнюхивали сугроб и, ничем не заинтересовавшись, мчались дальше. Брат медведя внимательно следил за их поведением: в нем жила надежда, что и дочь еще можно спасти.

Чистую водицу нашли на седьмые сутки в камнях ущелья горной трассы. Нашел ее Брат совы. Нельзя плакать мужчине, когда смерть отнимает близкого. Нельзя. Это могут себе позволить только женщины. И старик, бережно уложив окоченевший трупик девочки на нарту, опустился в снег, достал дрожащими руками трубку и тихо промолвил:

— Эх, несчастье-то какое...

Все ниже и ниже клонил голову Брат совы, так и не раскурив трубку...

Двое суток метался Леон в бреду. Все было текуче и зыбко вокруг, и ему чудилось, что его несет как снежинку ураганной силы ветер. Леон пытался ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы избавиться от чувства, которое было похоже на стремительное падение. Сердце его заходилось, и в груди не хватало дыхания. Белые космы снега превращались в языки пламени, и уже не холод мучил Леона, а нестерпимый жар. Он жадно оглядывался, стараясь понять, куда его занесло, то здесь, то там виделось личико Чистой водицы. Девочка что-то кричала, но губы ее шевелились беззвучно. Леон тянулся к ней, звал на помощь, и всякий раз, как только казалось, что он вот-вот ухватится за протянутые ему руки Чистой водицы, она исчезала. И снова космы снега превращались в пламя, и Леон кричал, моля о спасении.

Брат оленя заставлял Леона время от времени глотнуть отвар из трав и в речениях своих отвечал ему на его бессмысленные восклицания. Иногда Леон слышал, что к нему кто-то прорывается в сознание успокоительной речью, и тогда он затихал. Шум ровного человеческого голоса как бы одолевал вой пурги, и возникала надежда на спасение.

Однажды Леон очнулся от пристального взгляда Гедды. Он слабо улыбнулся и тихо сказал:

— Ну и глаза... По-моему, ты гипнотизерка.

Никак не отозвавшись на шутку Леона, столь неожиданную в его положении, Гедда продолжала смотреть на него немигающим тяжелым взглядом.

— А это ты, мама? — Леон попытался дотянуться до матери.

Сестра горностая приложила палец ко рту:

— Тебе нельзя говорить много. У тебя еще жар...

Леон переводил блуждающий взгляд глубоко запавших глаз то на лицо матери, то на лицо Гедды, наконец спросил, приподняв голову:

— Где Чистая водица? Позовите ее ко мне!..

Почувствовав головокружение, Леон беспомощно уронил голову. Не знал он, что Чистую водицу все еще искали в снегах тундры.

— Вы что-то от меня скрываете, — промолвил он и снова погрузился в забытье.

На третьи сутки Леон узнал, что именно от него скрывали. Проснулся он, услышав заунывный плач женщин. Леон позвал мать. Ему никто не ответил. А заунывные женские голоса становились все горестней. И когда Леон услышал залп из карабинов, он стал одеваться. Время от времени замирал, ожидая, когда отступит головокружение. И все-таки Леон обулся, натянул малицу.

У чума Брата медведя сидели возле нарты на корточках все женщины стойбища и плакали. «Неужели Чистая водица? — мысленно вскричал он. — Господи, ведь это действительно Чистая водица! Она мертва, ее хоронят. Конечно же, она искала меня. Вот чем все это кончилось... Мужчины еще раз вскинули карабины и выстрелили в воздух. Лица их были удивительно бесстрастными. От морозного воздуха Леон задохнулся, никак не мог вскрикнуть и лишь надрывно закашлялся. Женщины на мгновение умолкли.

— Будь я проклят! — захрипел Леон. — Это я... я принес вам несчастье.

К Леону подошла мать с заплаканным лицом.

— Иди, иди в чум. Иди, если не хочешь, чтобы в стойбище были еще одни похороны.

Мать и Гедда уложили Леона в постель. Он метался.

— Будь я проклят!.. Это я... я... все я...

Похоронная процессия черной цепочкой медленно удалялась от стойбища к подножию хребта. У горного распадка Брат медведя остановился и тихо сказал:

— Теперь мы пойдем только с Братом оленя. Мы увезем ее на самую высокую вершину. Оттуда ей будет легче уйти к верхним людям. Вы все знаете, что ей нельзя долго задерживаться в срединном мире...

Брат медведя не называл имени девочки — таков был обычай: усопший теряет свое земное имя, чтобы найти другое в своих странствиях по стране печального вечера.

Сестра куропатки упала на колени перед нартой, прощаясь с любимой дочерью. Упали на колени перед нартой и все остальные женщины и девочки, и опять заунывный плач поплыл над снежной тундрой. Мужчины, покуривая трубки, подчеркнуто деловито говорили о будничных делах, как того требовал обычай. Наконец Брат медведя привязал еще один ремень к нарте с петлей на конце, передал его Брату оленя.

Скользя и поддерживая друг друга, они добрались до одной из вершин горного хребта. Брат оленя с трудом оторвал взгляд от лица покойницы, осмотрел морозную мглистую даль. С этой огромной высоты во все стороны виделись нагромождения морских торосов. Льдины напоминали стадо фантастических зверей. Пробирались к острову звери, да вдруг замерли в скорбной неподвижности, узнав, что здесь похороны. Гора, на которой покоилась Чистая водица, оказалась в самом центре замкнутого круга из семицветной радуги холодных огней — это была и утренняя и вечерняя заря одновременно. Да, в самом центре круга прощальных огней высокая, очень высокая гора. И на вершине горы скорбь.

Печально светятся огни. Печально плывут нескончаемой чередой горестные мысли Брата медведя: умерла любимая дочь. А между тем настоящий мужчина в такой скорбный час должен показать духам, насколько велико его самообладание. Хорошо бы найти в себе силы даже для шутки. О, если бы для этого нашлись силы! Чем можно было бы еще лучше доказать, насколько ты веришь, что с усопшей расстаешься только на время и что ты желаешь, очень желаешь скорейшего ее возвращения?

Таков обычай.

И Брат медведя, выбив выкуренную трубку о носок своего торбаса, сказал:

— Вот вспомнил смешной случай... Прибыл в четвертое стойбище хозяин оленей Томас Берг. Я там со своими детишками оказался. Вот и она была, — кивнул в сторону покойницы. — Берг вдруг расщедрился — праздник устроил. Для борцов призы выставил. Первый раз — огромный медный чайник. Уж так мне захотелось заполучить этот чайник! И Брат скалы на приз этот поглядывает, как голодный пес облизывается. Ну, думаю, придется за этот чайник мне состязаться именно с ним! А попробуй побороть его, не так-то просто даже для меня.

— Да, это верно, — согласился Брат оленя, стараясь показать, что он уже находится в предвкушении веселой истории.

На душе такая скорбь, что, кажется, не от мороза, а именно от нее, от скорби, лопаются камни на вершине горы. Но Брат медведя делает вид, что он весел. Да еще как весел!

— Перед этим на глазах у Берга Брат скалы меня оскорбил, — продолжает он, снова раскуривая со смаком трубку. — Какой, говорит, ты Брат медведя? Ты, говорит, всего-навсего Брат мышонка. И тут пришла мне озорная мысль. Я даже чуть не вскрикнул от радости...

— Ну, ну! — с видимым удовольствием поощрил путника Брат оленя. — Что же случилось дальше?

— О, случилось очень смешное... Хорошо, пусть будет так, говорю гордецу, пусть я буду Братом мышонка, а потому мне надо кое о чем посоветоваться с моим братишкой — Мышонком. Повернулся к Бергу и прошу: мол, разреши мне пошептаться с братишкой. Ну хотя бы с часок. Хозяин рукой махнул: давай, говорит, шепчись хоть два часа, я пока за другими состязаниями понаблюдаю, за стрельбой из лука. Я тут же детишек своих в сторонку отвел и такой даю им наказ: мол, всю тундру обшарьте, а поймайте мне мышонка. И что ты думаешь? Через полчаса вот она, — Брат медведя опять кивнул в сторону покойницы, — в ладошках протягивает мне смирненького такого мышонка.

— Ну, ну, и что же дальше?

— О, дальше было такое, что даже олени хохотали... Началась борьба. Берг арканом круг на земле обозначил. Кто кого вытолкнет из этого круга, тот и победит. Ну, думаю, разве скалу с места сдвинешь? Но ничего, не я, так мой братишка Мышонок скалу эту сдвинет. Зажал я мышку в кулак... Изловчился и сунул ему в штаны мышонка. Брат скалы и взревел, за это самое место схватился! Потом на землю упал, кувыркается. Наконец и за круг выкатился. А я ему кричу: мол, ты штаны, штаны спусти, там мышь у тебя! Кое-что отгрызет! Как видишь, не я тебя поборол, а мой младший братишка. Люди хохочут. Хозяин икать от хохота начал. Приз мне в руки сует, великолепный чайник! Еще, говорит, карабин добавлю — приз для твоего младшего братишки...