А вот когда Чистая водица вынырнула из чума, никто не видел... Ветер с такой силой толкнул ее, что она упала лицом в снег. Девочка с трудом поднялась, подумав, что затея ее безумна и надо вернуться домой. Однако ветер толкал ее в спину, и она бежала довольно долго, пока снова не упала в снег. Глянула на факел. Свет от огня едва пробивался сквозь снежную круговерть. Чистая водица попробовала сделать несколько шагов по направлению к факелу, но ветер отшвырнул ее назад. Девочке стало страшно от мысли, что она не сможет вернуться в стойбище. Она хотела крикнуть, но снег забил рот. Вдруг ей почудилось, что она услышала голос Леона. Чистая водица поднялась и побежала. Через минуту она уже не бежала, а катилась по снегу. Ей казалось, что пройдет мгновение-другое и она уткнется прямо в Леона. О, какая это будет радость! Леон поднимет ее на руки и понесет против ветра на свет факела. Он же сильный, очень сильный, все стойбище восторгалось тем, как он победил Брата скалы. Скорее бы найти Леона. Он где-то здесь, голос его она только что слышала...

Ткнувшись в сугроб, Чистая водица поверила, что все-таки нашла Леона. Но это был снег, и только снег. Теряя силы, девочка одержимо вкапывалась в сугроб, постепенно убеждаясь, что старания ее бессмысленны. Она протирала глаза, отыскивая красную точку факела, однако, кроме густой тьмы, заполненной метущимся снегом, ничего не видела. Чистая водица хотела закричать так, как, быть может, не кричала никогда в жизни, но ветер подавил ее крик. И девочка заплакала. Вдруг ей представилась росомаха, та самая, которую она убила. Крутится бешено росомаха, косматая, с оскаленными зубами, с горящими глазами, кувыркается, взбивает тучи снега и рычит, рычит, как бы желая сказать: вот сейчас я с тобой сведу счеты. Чистая водица с трудом поднялась и побежала. А росомаха догоняла ее, забегая то слева, то справа, и все рычала, сверкая злыми глазами. Ветер толкал Чистую водицу, волочил по сугробам.

Один из сугробов оказался огромным и рыхлым. Чистая водица застряла в нем. Ветер заносил ее снегом, отгораживая от внешнего мира. И ей стало спокойнее от мысли, что росомаха пробежала мимо, потеряв ее след. Девочка вспомнила о Леоне. Она опять представила его великаном. Шагает великан наугад с непокрытой головой, а в глазах его слезы. Неужели пройдет мимо? Неужели перешагнет через нее? И нашла в себе силы Чистая водица еще раз выбраться из сугроба. И вдруг почувствовала, что падает куда-то вниз...

О, как долго падает она, кажется, этому не будет конца. Почувствовав резкую боль в ногах, Чистая водица застонала и потеряла сознание. Когда пришла в себя, то никак не могла понять, где она и что с ней случилось. Наконец догадалась, что ее занесло снегом. Девочка рванулась и снова потеряла сознание.

Еще несколько раз приходила Чистая водица в себя. Теперь она уже никого не звала на помощь, кроме мамы... А мама была где-то рядом, осторожно погружала руки в снег, отыскивая самого любимого своего ребенка. Копает снег мама голыми руками. Какие у нее добрые, нежные руки! Чистая водица не видит маму, но ей чудится, что она слышит ее учащенное, взволнованное дыхание... «Иди сюда, мама. Я здесь. Я бы побежала к тебе навстречу, но я поломала ножки...»

Вот и Белый олененок привиделся. Бежит, бежит Сын, или, как называли его люди в торжественных случаях полным именем, Сын всего сущего, бежит по снежной равнине, а позади на легкой нарте сидит она, Чистая водица.

Колышутся вершины гор, бежит и бежит белоснежный олень, увозит Чистую водицу все дальше и дальше. Как же так? Она здесь, здесь и в то же время уезжает все дальше и дальше, стараясь не потерять из виду спину бредущего наугад такого неприкаянного великана. Звенит и звенит колокольчик. И олень уже не бежит по снежному насту, а словно бы летит. Видимо, догадался олень: если просто бежать, то ни за что не догнать великана, надо лететь, как птица... А мама все качает и качает на руках свою дочь, дышит на ее поломанные ножки. И ей тепло. Наконец Чистая водица согрелась. Лучится далекая звезда. Наверное, это Звезда постоянства, вокруг которой все сущее вращается. Лучится звезда. Но вот один ее лучик обломился. Потом второй, третий. Почему обламываются лучи Звезды постоянства?.. Олень все дальше и дальше — мчится к Звезде постоянства. И та Чистая водица, которая там, на нарте, обламывает звездный лучик за лучиком. И темнеет все вокруг. Как похожи эти сумерки на свет страны печального вечера, страны, о которой она слышала в сказках! Хочется спать. Что-то подсказывает Чистой водице, что нельзя спать. Не смей, не смей закрывать глаза! Но они сами собой закрываются, и гаснет, гаснет Звезда постоянства.

Ребенок и человечество

Это было потом, значительно позже тех трагических событий, которые произошли на острове. От Леона Ялмару пришло письмо: «Это я, я виноват, — писал он. — Я принес им зло. И я проклинаю себя...» А дальше Леон описывал ту страшную пургу и все, что случилось на острове. Ялмар обратил особое внимание на строки письма, в которых Леон рассказывал, как удивляла его Чистая водица странной фантазией о неприкаянном великане, которого она так страстно желала спасти. «И, возможно, я, раздавленный горем, не вспомнил бы о том, — писал Леон, — если бы удивительная девочка эта не представляла себе в образе великана само человечество. И вот именно я, в ком она порой видела того великана, в сущности, погубил ее...»

Неприкаянный великан... Заблудившееся человечество... И вспомнилось Ялмару, как он однажды что-то подобное сказал Чистой водице... Выходит, что он заронил в сознание девочки нечто такое, что отозвалось в ней голосом, молящим о помощи, голосом великана, каким она себе представляла образ самого человечества. И великан стал ей родным уже потому, что страдал. Хрупкая, чистая, просвеченная солнцем добра душа ребенка пыталась вобрать в себя страдания человечества... Ребенок и человечество. Господи, куда же это вознесся он, Ялмар, в своем скорбном чувстве?

— Что с тобой, Ялмар? — теряясь в догадках, спросила Мария. — От кого письмо?

Ялмар молча отдал Марии письмо. Тревожная сосредоточенность сменилась на лице Марии испугом. А потом исказилось ее лицо от боли. Какое-то время она сидела с закрытыми глазами, будто страшась увидеть то, что невольно являло ей воображение. Но вот она широко раскрыла потемневшие глаза и тихо проговорила:

— Это ужасно...

И, словно почувствовав что-то неладное, Освальд перестал возиться с игрушками на полу, застланном шкурой белого медведя. Неуверенно поднявшись, он сделал несколько отчаянных шагов, ткнулся личиком в колени матери, засмеялся, словно радуясь одной из первых своих побед. Мария подхватила сынишку на руки.

А Ялмара не отпускало горе.

— Это мне наказание, — сказал он, слепо глядя в одну точку.

— Но почему тебе?

— Такое трудно объяснить. Я видел голодных детей. Ох, как страшно смотреть в глаза голодному ребенку... Нет, конечно, Чистая водица не была голодной, но миллионы голодных детей — это часть человечества... А вспомни мысль Достоевского... насколько велика цена одной-единственной слезинки замученного ребенка. Но их миллионы, замученных. Господи, как пришло мне в голову сказать именно ей эти слова о несчастном человечестве? Сказал так, больше для самого себя, а вышло...

— Ты, пожалуй, слишком что-то здесь усложнил, — осторожно сказала Мария...

— Нет, Мария, нет, тут все гораздо сложнее. Ведь ребенок этот, в сущности, по моей воле принял на свои хрупкие плечики такую тяжесть... — Не договорив, Ялмар снова взял письмо, принялся перечитывать его. Наконец он поднял на Марию скорбный взгляд. — И цветок вижу, и тоненькую шею ее, и глаза...

А Освальд с необычайной серьезностью все смотрел и смотрел на отца, и можно было подумать, что он настойчиво хочет понять: так что же случилось?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ СКОРБЬ НА ВЕРШИНЕ ГОРЫ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

СКОРБЬ НА ВЕРШИНЕ ГОРЫ

Пурга затихла на пятые сутки. Брат медведя мчался по тундре на упряжке собак, гонимый отчаянием: исчезла из чума в самом начале пурги Чистая водица. Это было обнаружено только утром. Сестра куропатки зажгла свет, подняла одеяло, чтобы разбудить своих многочисленных детишек, и обмерла...

Брат медведя никак не мог понять, что случилось. Он встряхнул жену за плечи и спросил:

— Что с тобой?..

Сестра куропатки едва разлепила одеревеневшие губы:

— Сосчитай их. И скажи, кого недосчитался...

Брат медведя схватился за сердце.

— А где... где Чистая водица?

И закричала Сестра куропатки, и выбежала из чума. Она вбегала то в один, то в другой чум, босая, в легком ситцевом платьице, и кричала, теряя рассудок:

— Нет Чистой водицы! Не у вас ли Чистая водица?!

С тех пор прошло пять суток. Брат медведя почернел от горя, усталости и беспрестанных поисков заблудившихся. И вот он нашел Леона. Можно было бы и засмеяться от радости, что Леон жив. Да, можно было бы и засмеяться, если бы не мучительные думы о вероятной гибели дочери.

Леона лихорадило, у него не попадал зуб на зуб. Брат медведя перенес его на нарту, укрыл шкурами, приговаривая:

— Жив, и хорошо, очень хорошо. — Поспешно извлек из нерпичьего мешка термос с горячим чаем. — Выпей чайку. Ну, ну, хотя бы глоток. Ноги чувствуешь? Холодно, говоришь, ногам? Ну, это просто счастье. Значит, целы твои ноги.