Брат оленя обхватил ее лицо руками, отстранил от себя, вглядываясь в ее глубоко запавшие глаза, потом тихо спросил: «А кто меня спасет? Ты видишь, я был Братом оленя, а стал от тоски и горя Братом волка...» — «Нет, нет! — отчаянно запротестовала Сестра горностая. — Ты Брат оленя! Я клянусь тебе, больше ни глотка не возьму в рот бешеной воды. Я хотела увидеть сына. Но оказалось, что Ворон отослал его учиться в большой город... Я ненавижу Ворона! Я убью его!»

Вороном Сестра горностая называла своего бывшего мужа Гонзага. Впрочем, женой она была ему лишь по ее представлению. Гонзаг считал себя убежденным холостяком и ни с одной из женщин, с которыми жил, не состоял в законном браке. Вышло так, что именно от Луизы родился мальчик. Это был единственный наследник Гонзага, и после мучительных раздумий он пришел к выводу, что с Луизой надо вступить в законный брак. И вдруг дикарка уходит с таким же, как она, дикарем. Ну и пусть, пусть уходит, видит бог, это знак судьбы. Он, Гонзаг, сделает все, чтобы дикарка не имела никакого отношения к Леону, так он назвал сына.

И простил Брат оленя Сестру горностая. Да и могло ли быть иначе, если он искал ее так долго, еще с незапамятных времен?

Из диалога между Ялмаром и Марией на празднике исцеления Волшебного оленя

— Видишь ту женщину, которая так грустно смотрит в огонь костра?

— Я давно обратила на нее внимание. Сколько ей лет?

— Немножко за тридцать. Брат оленя верит, что искал ее много веков и что были он и она когда-то журавлями... И дело тут не просто в его тотемических представлениях так называемого дикаря...

— В чем же?

— Дело в том, что он поэт и философ. Я рос с ним здесь, на этом острове. Отец часто меня сюда привозил. Мы с детства дружили. Он учил меня своему языку, а я его своему. Так вот я и говорю себе: а если поверить, что он искал ее много веков? А если поверить в догадку Брата оленя, что народился Волшебный олень? Поверить вот так же, как хочется нам верить в сказку. Не значит ли это, что мы с тобой нашли бы достойную единицу измерения многих бесконечно дорогих для нас вещей?

— Каких?

— О, их много. Истинная любовь мужчины и женщины. Отношение к природе как к материнскому началу. Сохранение в душе человека его чистоты и естественности. Здесь не воруют. Не наказывают детей. Здесь не ставят друг другу капканы смертельно опасных интриг, не измеряют ценность человека его материальным богатством. Здесь не шагают по трупам к намеченной цели. Здесь не разучились сострадать ближнему. И потом, почему бы мне, в конце концов, самому не поверить, что я искал тебя тысячу лет?!

— Ого! Если бы ты не просто шутил...

— А я и не шучу... Не просто шучу.

— Но для этого надо очень любить и верить в такое, во что может верить только поэт...

— Значит, люблю и верю. И в оленя Волшебного верю, поскольку вижу его глазами человека, который умеет читать само мироздание, как стихи гения, как мудрость пророка.

— А не наплыло ли на тебя нечто от мистики?..

— При чем здесь мистика? Поэзия, поэзия, поэзия — вот та волшебная сила, которая даже из этого камушка способна высечь искорку чуда.

— Не скажешь ли мне, кого напоминает мне эта, как уверяет твой друг... бывшая журавлиха? Особенно глаза ее... Глаза. Когда и где я их уже видела? Прекрасные глаза.

— Такие глаза у Леона.

— Ты с ума сошел!

— Леон ее сын. Прошу тебя, о том, что знаешь его, здесь ни слова. Так надо...

Да, Брат оленя простил Сестру горностая. Наступила ночь, и супруги забрались в полог из оленьих шкур — в теплую спальную часть чума. Молча поели мяса, попили чаю и легли спать. В соседних чумах слышались голоса опьяневших людей: геологи все-таки напоили их. Кто-то плакал, а кто-то бранился: злой дух Оборотень уже корежил, обезображивая тех, кто впустил его в себя. Брат оленя осторожно притронулся к груди жены и оскорбленно убрал руку. Сестра горностая лежала неподвижно, будто жизнь ушла из нее.

— Хочешь туда, к тем, кто обезумел от бешеной воды? Хочешь, чтобы и тебе перекосил Оборотень рот и глаза?!

Сестра горностая промолчала, только еще напряженнее стало ее тело, потом она заплакала. Ну что она мучается? Неужели ей так хочется погрузиться в беспамятство? Брат оленя сам несколько раз поддавался соблазну одурманить себя бешеной водой. И уходила из-под ног земля, и разбегались в разные стороны мысли, как стадо оленей, на которое напали волки, и вырывались из горла бессвязные слова, и текли слезы, как у младенца. В такие мгновения можно легко обойтись с другом как с врагом, а с врагом как с другом. И все это, конечно, были проделки проклятого Оборотня, который все, все в человеке перевертывал с ног на голову, казалось, что жертва его даже ходить пытается вниз головой, потому и падает.

А стойбище пьяно смеялось, пело, плакало, вопило. Давились собственным лаем собаки, протяжно выли, словно и в них вселился злой дух Оборотень, и теперь они вовсе и не собаки, а бешеные волки. Брат оленя вслушивался во все это и думал о том, что надо бы проверить важенок с оленятами: что, если Брат медведя и его пастухи не смогли отказаться от проклятого угощения геологов? Надо бы проверить отелившихся важенок и их телят. Но как быть с Сестрой горностая? Скорей всего не вытерпит она, уйдет к соседям, которые, кажется, уже потеряли рассудок. Да, там обессиленные отелом важенки, там этот странный Белый олененок — существо иной сути, а здесь Сестра горностая...

Брат оленя поймал себя на том, что ставит Белого олененка рядом с Сестрой горностая; ведь она тоже, пожалуй, существо иной сути и потому отмечена тем же проклятьем. Надо же помнить, как сложилась ее судьба. Еще в детства жила она у белых людей на Большой земле. Всякие это были люди, встречались и добрые, и они от чистого сердца учили ее тому, что умели делать сами, чтобы ей легче было жить среди них; они научили ее читать и писать, одеваться в их одежды, есть так, как едят белые люди, жить, как живут они; в этом, возможно, ничего не было бы плохого, если бы среди них не оказались и скверные. Но беда еще в другом: Сестре горностая и на острове живется трудно, потому что она и здесь по-прежнему остается существом иной сути. Отвыкнув от жизни своих соплеменников, она никак не может найти себе дело, все валится у нее из рук, и насмешки соседок тяжко ранят ее. Не прибившись к племени белых людей, она отбилась, как важенка от стада, от своего племени, а у таких нет иной дороги, кроме как к гибели. И нет у Сестры горностая никого больше на свете, кто мог бы спасти ее, кроме него...

И чем больше думал об этом Брат оленя, тем беспощадней упрекал себя за неожиданную вспышку гнева.

А Сестра горностая лежала рядом, и по-прежнему казалось, что она даже не дышит. Возможно, она ждала, когда Брат оленя пересилит свое нехорошее чувство к ней. Но он уже пересилил его.

Брат оленя глубоко вздохнул, но не с горечью, не с досадой, а с великим терпением и надеждой на лучшее: ведь он победил в себе нечистое. И вот именно этот вздох оживил ее. Она встрепенулась, как бы гадая, не ошиблась ли в самых лучших своих предположениях? И тогда Брат оленя снова глубоко вздохнул, вкладывая во вздох свое прежнее чувство. И Сестра горностая поняла его и, наконец, тоже ответила вздохом, освобождаясь от невольной отчужденности. И едва ли для Брата оленя был более счастливый миг. Она ожила — это он, он вдохнул в нее жизнь. И поднял Брат оленя руки, будто крылья, полагая, что был он когда-то все-таки журавлем. Поднял руки и невесомо, как бы перьями распростертых крыльев, прикоснулся к груди Сестры горностая. И оба они словно улетели туда, где все лишь только начиналось: когда первые существа мужской и женской сути зачинали первого ребенка, еще не зная, что сотворяют бессмертье...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ЖЕНЩИНА ДАЕТ ГРУДЬ ОЛЕНЕНКУ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЖЕНЩИНА ДАЕТ ГРУДЬ ОЛЕНЕНКУ

Сестра горностая уснула, как показалось Брату оленя, глубоко и безмятежно. Затихло и стойбище, даже собаки умолкли. Можно было бы уснуть и Брату оленя. Но там, в горном распадке, олени...

И все-таки Брат оленя погружается в дрему. Мерещатся тени пробегающих от скалы к скале волков. Тени. Вселяющие суеверный страх тени. Они пришли в сознание с детства из сказок, легенд и поверий. Они не дают уснуть Брату оленя. Они, тени эти, пока не сон, а воображение, тревога неусыпного сознания, которое всегда помнит: олени есть олени.

Осторожно поднялся Брат оленя, нащупал одежду. Сестра горностая дышала глубоко и ровно. Пусть спит. Теперь все обойдется. Люди, которых мучил злой дух Оборотень, обессилели, забылись в ночном сне. Теперь их не разбудит даже вой волков и бешеный топот испуганных оленей. Оборотень превратил их в бесчувственные камни, у которых нет ни тревоги, ни стыда, ни совести.

Нащупав в темноте чума на перекладинах аркан и карабин, Брат оленя потихоньку вышел, прикрыв за собой вход. Постоял, наклонив ухо к входу: не проснулась ли жена? Разомлевшее в тепле лицо обожгло холодом морозной ночи. Тихо было кругом. Лишь издалека, где паслось стадо самцов и молодняка, доносился топот оленей, сухой костяной перестук касающихся друг о друга рогов; в той стороне мгла подлунного мира была особенно густой: олени, добывая ягель из-под снега, взбивали тучи снежной пыли. Со стороны горного распадка, где находились важенки с оленятами, не доносилось ни звука, все еще осторожны они в своих движениях, греют телят лежа.