В одном из купе последнего вагона скрипело, прогуливаясь по бумаге, перо чернильной ручки. Молодой человек в зеленом костюме записывал в рабочую тетрадь мысли и воспоминания последних дней. Он склонился над столиком и боролся со сном из последних сил, стараясь ничего не упустить и не забыть. Хотя последнее вряд ли могло произойти: казалось, жуткие воспоминания вплавились в его память и останутся с ним до самой смерти.

Монотонность дороги и мерный перестук колес брали свое. Рука теряла твердость, чернильные строки начинали сливаться в витиеватые фиолетовые волны, а веки смыкались, но стоило вагону дернуться, как молодой человек тут же вздрагивал и просыпался. Он вспоминал, о чем писал, заново собирался с мыслями и в очередной раз опускал перо в чернильницу.

На его плече крепко спала хрупкая русоволосая девушка в тоненьком бордовом пальтишке. Она постоянно мерзла и прижималась во сне к молодому человеку, пытаясь согреться, но ей это не удавалось. Когда они только занимали места в вагоне, он спросил, не собирается ли та спать в дороге, но девушка заметила, что она и так слишком долго спала и теперь ни за что не уснет, вскоре после чего уморилась и все-таки заснула.

Напротив записывающего свои мысли в тетрадь молодого человека и спящей девушки сидела рыжеволосая женщина и глядела в окно. Она не замечала проползающих мимо пустошей — лишь отстраненно смотрела на отражение в стекле девушки в старом пальто. Это пальто совсем недавно принадлежало ее дочери, вот только дочери больше не было. Женщина сама предложила его сидящей напротив девушке со словами: «Ей оно больше без надобности…» После той фразы она не произнесла ни единого слова.

Рыжеволосая женщина молчала и почти никак не реагировала, когда старший сын сказал ей, что нужно собираться, когда младший помогал упаковывать вещи, когда они ехали на вокзал в зеленой машине под названием «Змей». Она не проронила ни звука, глядя в окно на черные после пожаров дома на главной улице, будто и вовсе не заметила нескольких разрушенных до основания зданий, уши ее были глухи к плачу, издаваемому десятками похоронных процессий. Ее нисколько не заботили настороженные взгляды экстравагантной пары, провожавшей их на перроне. Плевать ей было как на презрение мужчины в полосатом костюме, так и на жалость женщины в дорогом пальто. Все слова высохли в ней, эмоции иссякли, как и стремление жить, которое она только вчера закопала в землю вместе с дочерью. И даже кот с повязкой на глазах, устроившийся у нее на коленях и негромко мурчащий в такт движению поезда, не мог облегчить душу хозяйки.